Ковчег, 2007, выпуск четвертый

«КОВЧЕГ»
выпуск четвертый, 2007
(№ 12)


Уважаемые господа!
Подготовлен к выходу в свет очередной выпуск журнала (№12, 2007, 68 стр.)

Авторы выпуска:


А
Агафонова
Б
Беда, Белозерский, Александр Белоус, Бессонов, Бондарь, Боровец, Булгакова, Буратынская В
Воротняк
Г
Главацкий, Грязов
Д
Деркач, Дробот, Дунев
З
Зозуля
И
Игонин
К
Качмарский, Квитницкая, Квитницкая-Рыжова, Кисловская, Корсунская, Кузичев, Кулаковская, Кулешин
Л
Лобанов, Лукашева
М
Мельник
Н
Назаров, Некрасовская
О
Овсяников, Осенний, Островский
П
Петрова, Петрусевичуте, Подлесная, Пугачев, Пузевская, Пятак
С
Семенченко, Сеничкина, Спектор, Сусуев
Т
Товберг, Томина, Торхов
Ц
Царев
Ш
Шестаков, Шип, Шпак
Щ
Щербаков


ПОЭЗИЯ

Василь ДРОБОТ
Киев

* * *
Стихи угадывают завтра,
Но не подробно, а слегка
И – как на фото, где внезапно
Вдруг шевельнулись облака,
И занялись в костре поленья,
И опрозрачнились цвета,
И появилось изумленье
В углах проявленного рта.
В стихах всё – так же: те же лица,
И тот же нерв в душе болит,
Но слово в строчке шевелится
И мир окрестный шевелит,
И речи логика живая
В природу каплет, как заря,
Возможно, рта не открывая
И ничего не говоря…

Владимир СПЕКТОР
Луганск

* * *
Приспособиться и быть, как все,
Не как белая ворона,
Мчаться не по встречной полосе,
Не на красный, - на зелёный.

Приспособиться, как дождь к зиме,
Или как снежинка к лету.
Привыкать, как свет к полночной тьме,
Даже, если нету света.

Привыкать к тому, что из мечты
Вырастают новые загадки,
Что режим набора высоты
Горький в той же мере, что и сладкий.

Евгений ЗОЗУЛЯ
Боярка

БУДНИ

Да что вы – я почти не плачу.

А жалоб и в помине нет.

Ещё надеюсь на удачу,

А вот на чудо – больше нет.

Живу давно не на развилке.

Торю тропинку, да свою.

Сдаю бутылки на бутылку.

Спешу к друзьям. Бегу в семью.

Как у любого человека?

Есть всё и нету ничего –

Таков и я в начале века,

На склоне века своего.

Алексей КУЛЕШИН
Москва

* * *
Божий промысел – жить в синеве,

Растекаться туманом в траве,

Плыть соринкою в полой воде,

Быть слезинкою в малой беде.

Божий промысел – трели сверчка

И крещенье почти к сорока,

Ледяное похмелье зим,

Две гвоздики – крест сороковин.

Божий промысел – нож наточить,

Древо жизни неспешно щепить,

Чтобы щепки в горниле Твоём

Полыхнули небесным огнём...

Александр БЕЛОУС
Харьков

* * *
Простыми словами про лес предосенний

не скажешь, как глотку свою ни дери.
Уж запах распадных витает явлений,

на ветках цветные зажглись фонари.

Здесь бархатно-жёлтый, там яростно-красный,

зелёный же, в общем, пока – фаворит.
Лес вроде бы летний, но что-то угасло,

былой безмятежный утратило ритм.

Долбит ещё дятел, но треск оптимиста

замедлен прощальной волшбой бытия.
Здесь листик упал, там орешек скатился,

и птицы собрáлись в чужие края.

Поёт родничок баловливым бельчатам

про длинную зиму студёной водой:
«Чините дублёнки, сапожки, перчатки,

припасы припрячьте в лабаз дупляной».

Дожди обложные готовят вторженье,

в чащобах кряхтят умудрённые пни…
Простыми словами восславим Успенье

в последние тёплые летние дни!

Виктория ШПАК
Киев

* * *
Что ж, мой царь, я закроюсь в темнице.
Пусть порвётся заветная нить…
Суламифь не дано быть царицей,
Но служанкой ей тоже не быть.

Я для роз родилась, не для терний,
Я с кулисой расстаться хочу.
А пока за желанье быть первой
Я вторыми ролями плачу.

Ты мне, знамо, помочь не захочешь:
Дело царское повелевать.
Ты ведь занят, наверное, очень, -
Потому ты и царь мой, и тать…

Евгений ПУГАЧЕВ
Ровно

* * *
Не уйти от упавшей печали
и мечту не изжить до конца.
Поманившее в самом начале
и поныне стоит у крыльца.

Но давно уж, прогнивши, ступени
мхом и плесенью поросли,
и причудливо-странные тени
подсознание оплели.

Снятся сны, что желаннее яви, –
фантастические миры,
где мы действуем, хоть не вправе
изменить повороты игры.

Поутру – то ли счастья осколки,
то ли горя, но сердцу светло,
словно тайны задетой обмолвки
на ступени крыльца намело.

Сергей ШИП
Житомир

ПЛАСТИК

Живём в интерьерах из пластика,
Из пластика пьём и едим.
По «ящику» смотрим «ужастику»,
И редко живём до седин.

И мысли, и сущность, и пластика
Пропитаны пластиком всласть.
И вот уже люди из пластика,
Как зомби, блуждают средь нас.

А время стирает всё ластиком
На ломких страницах судьбы.
Лишь броские розы из пластика
Ложатся на наши гробы.

Андрей ГРЯЗОВ
Киев

* * *
Бывает скучно и уныло,
Вокруг, внyтри – всё пустота.
И нет желания и сипы
Тревожить девcтвенность листа.

Зачем привычка и морока
Чуть что – тревожить чистый лист,
Когда легко и одиноко
Ты сам спокоен, светел, чист.

Не надо слов самообмана.
Чтобы расплакаться опять –
Искать царапину, не рану,
И слёзы в пасту добавлять.

Зачем, кому всё это надо?
Что это – долг, работа, честь?
Нет... это повод чувcтву, взгляду,
Где пустота, сказать – здесь есть.

Здесь всё – не надо торопиться,
Ты не прошёл ещё пyти.
Пробелы, пропуски в страницах
Ты должен вспомнить и найти.

Найти ответы на вопросы,
Искать вопросы на ответ.
Слова неясны, безголосы,
Пока, быть может, и не те.

...Не суета, не легковернocть
В тебе тревожат тишину.
Всегда обманчива поверхность –
Не угадаешь глубину.

И потому ты ищешь чувства,
И мысль, и слово... первый сруб,
Ещё дaлёкий до искусства,
Как до симфоний – шорох губ.

И потому, не зная точно,
Что от себя ещё ты ждёшь,
Миг бестелесно и бессрочно
Ты ощущаешь и живёшь.

Миг бытия – как росчерк птицы,
Когда ты веришь, чуть дыша –
Вот эти, главные, страницы
Заполнит разум и душа.

Сергей НАЗАРОВ
Ровно

БАБЬЕ ЛЕТО

Небосвод голубой-голубой,
И земля добрым полднем прогрета.
Осень нас обручила с тобой
Паутинкою бабьего лета.

В чистом воздухе пух-серебро
Тихо тянется с дымчатых веток,
Будто всю теплоту и добро
Нам сентябрь отдаёт напоследок.

Зарядят обложные дожди
И длинна будет ночь до рассвета –
Ты не рви же её, обожди,
Эту ниточку бабьего лета.

Оксана БОРОВЕЦ
Киев

* * *
Троллейбус, что в этом сердце,
Снова идёт по маршруту:
Одна неисправна дверца,
Колёса не переобуты.

Но ждут его пассажиры,
Сбиваясь, слетаясь в стайки.
И едут от мира к миру
Троллейбусные Незнайки.

Звеня проводами резво,
Откроется удивленно.
И падают люди в кресла –
Как падает осень в клёны.

Он едет, бежит троллейбус.
Он смотрит в измятый список
Размеренных, скучных рейсов,
Как путь по часам расписан.

В депо – из депо. И снова
Друзей обгоняет ловко.
Но очень боится слова:
Конечная остановка.

Игорь ЩЕРБАКОВ
Артемовск

* * *
Ночь, словно чёрная вода,

вагон качала,

и одинокая звезда

в окне скучала.

Скользили тени по стеклу,

скользили капли,

и у дороги на ветру

деревья зябли.

Лежала мрачная луна

на лапах сосен,

в квадрате тёмного окна

стояла осень.

И ночь, как чёрная вода,

вагон качала,

и в ней тонули без следа

вокзалы, люди, города,

лишь одинокая звезда

звала к причалу.

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

Держит жизнь всегда в напряжении –

то винцом угостит, то свинцом.
Соответствует ли отражению

ваше истинное лицо?

Дирижёр поправляет букли,

наступает время и вот

на подмостки выходит кукла,

а на ниточках – кукловод.

Тише, занавес открывается,

убавляется в лампах накал…
Это действие называется
Королевство Кривых Зеркал.

Владимир БЕЛОЗЕРСКИЙ
Житомир

* * *
В муравейнике жил отважный
И отчаянный муравей.
Вот, решил муравей однажды
Потягаться с судьбой своей.

Муравьишке вдруг стало тошно,
Ненавистно любить толпу.
Вместо паруса взял он пёрышко,
Вместо лодочки – скорлупу.

Прошептал он: «Отныне, братцы,
Я не ваш – вообще ничей!»
По травинке зашёл на шканцы,
И унёс муравья ручей.

Моросили дожди сквозь сито
Непогожим осенним днём,
В муравейнике были сыты
И молились, но не о нём…

Валентин ОВСЯНИКОВ
Артемовск

* * *
Всё надоело: город, суета…
Уехать бы куда-нибудь подальше.
Туда, где нету повседневной фальши
И тишина непуганно-чиста.

Где сброшу озабоченность с лица
И буду бредить молодым рассветом.
И вновь почувствовав себя поэтом,
Лечить отважусь чёрствые сердца…

Павел БЕССОНОВ
Мариуполь

МОЙ МАРИУПОЛЬ

В старых улочках, временем суженых,
На проспектах бетонных, в проплешинах,
Ты базаришь корявым суржиком
И в загаженном море плещешься.

У тебя есть свои поклонники,
Чтоб найти их не надобно рыскать.
Но покойны твои лишь покойники
На кладбище, на Старокрымском.

Не в обиду тебе будет сказано.
Не Европа ты, даже не Азия…
Только жизнь моя крепко связана
И с красой твоей и с безобразием.

Геннадий СЕМЕНЧЕНКО
Киев

* * *
Не защищён.
На мне иголок нет.
Я не могу стать шариком колючим.
Не подпускал бы близко даже тучи,
Которые мне заслоняют свет.
И кто-то, задавая мне вопрос,
Не рылся бы в душе моей с изнанки,
Я стал бы несъедобным, как поганки,
И не боялся взбалмошенных ос.
А, может, мудрым стал, как старожил,
Иголки б не топорщил на параде,
Я аккуратно их бы уложил
И всем, кто добрый,
Дал себя погладить.

Людмила НЕКРАСОВСКАЯ
Днепропетровск

* * *
Душа опять болеет осенью,
И никуда уже не деться
От неба с утомлённой просинью,
Что расплеснулась возле сердца,
От этого слегка печального
Чарующего листопада
И прожигающе-прощального
Тобой подаренного взгляда.

ЛИСТОПАД

Во влажном мареве рассвета,
Что расплескался впереди,
Где сквозь дуршлаг озябших веток
Густые цедятся дожди,
Листвы прощальный выдох пылок.
И чудится: случайно тронь –
Сусальным золотом прожилок
Вмиг оцарапаешь ладонь.
Под слоем тёплой позолоты
(Щекой прижмись и оцени!)
Природы тонкая работа,
Что гениальности сродни.
И доктор, осени подвластный,
Рецепты пишет всем подряд:
«Миг красоты.
Три капли счастья.
Стакан рассвета.
Листопад».

Борис ОСЕННИЙ
Одесса

* * *
Что останется после меня?
Только горы бумажные, горы...
Словно пепел былого огня.
Рифмы, мысли, с собой разговоры.
Их прочесть никому недосуг,
всем важна их среда обитанья,
каждый пилит исправно свой сук
и решает вопрос пропитанья.
Ничего, что забудут потом.
Но крутись, чтоб сейчас не забыли,
и верти, как собака, хвостом,
и фуршетов лови изобилье...
Сам себя половчей презентуй –
словно вправду ты ценный подарок.
Свет софитов – так жарок, так ярок!
А не нравится – раны бинтуй,
в одиночество бросься, как в Лету.
Без раздумия. Вниз головой!
Ни привета не жди, ни ответа.
Что за гений – покуда живой?
Ну а мёртвый – тем паче не нужен.
Хочешь – пишешь, а то – не пиши...
Так зачем же я с рифмами дружен?
Это всё, говорят, для души?
Мы, наверное, странные маги, –
воплотим свои души в бумаге.
В руки взял, полистаешь, шурша –
и услышишь, что шепчет душа...

Сергей ДУНЕВ
Житомир

ПОСТМОДЕРНИСТЫ

В стихи уходим от стихий.
Окопы роем между строчек.
Строчим без запятых и точек,
В запале слепы и глухи.

Захвачен нами Интернет,
Газеты, «толстые» журналы.
Того глядишь, войдём в анналы,
Как говорят, на красный свет.

Широк и шумен наш парад.
Неистребимы нигилисты!
Вокруг, как стреляные гильзы,
Лишь мысли мёртвые лежат…

Геннадий СУСУЕВ
Луганск

* * *
Каким гениальным фовистом
Разбросаны эти картины?
Смешны откровенья Матисса
Пред веточкой робкой рябины.

В лучах заходящего солнца,
Внезапной охвачен тоской,
Усталым, немым барбизонцем,
Что вылез из нор мастерской,

Стыдясь своих чувств непослушных,
Гляжу сквозь кристаллики слёз.
И кажется глупым, ненужным
Тот Гамлета вечный вопрос.

Юлия МЕЛЬНИК
Одесса

СОСНА

Мне ночью снился запах хвои –

Зелёный, тёмный и густой,

Как будто мир вдруг стал сосною

И закачался надо мной.

Не новогоднею пеструхой

В счастливых блёстках и фольге,

А одинокою старухой

На толстой, жилистой ноге.

Внизу ужом струилось время,

Смола стекала из-под век,

Гнездились птицы, а на темя

Ложился шапочкою снег.

Метель, бранясь, вонзала копья

Своих языческих ветров.

Сосна глядела исподлобья,

И грела тихою любовью

Личинок жизни под корой.

Ирина КУЛАКОВСКАЯ
Чернигов

* * *
Между нами стихи, стихи –
Снегопад метрической чуши.
Одиозны, цветны, сухи
Зёрна истин в буквенной гуще.

Признаюсь тебе, что вчера
Проиграла в тире и точки
И ушла приручать ветра
В мегаполис промокшей кочки.

И была…была Мариной.
И по-бабьи, и по-волчьи
Рвала злой, бессонной льдиной
Чёрный парус белой ночи.

Пирамиды, сфинксы, пальмы –
Зябнут тени на стене.
Нет, не медь, не листья – псальмы
Город в душу бросил мне.

Междометья между трухи.
И петли ветвей – зяпятые.
Между нами стихи, стихи –
Между нами орды Батыя.

Светлана СЕНИЧКИНА
Луганск

* * *
Писать стихи лишь потому, что нужно –
Как это, право, лживо и нелепо!
Фальшиво восхвалять любовь и дружбу,
Цветы весны и солнечное лето,
Чтобы заполнить было чем страницы
Той книги, что когда-то станет явью,
Когда ночами ничего не снится,
Когда стихов иссяк источник тайный.

Олег БОНДАРЬ
Харьков

* * *

Матери

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
И слезы янтарём
С подсвечника текут,
И образ над огнём
Таинственный витает:
Прищурю я глаза –
Виденья оживут.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Снежинок хоровод
Над мёрзлою землёй.
В дрожащем огоньке
Внезапно возникает
И трепетно живёт
Прекрасный образ твой.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Холодный ветер мне
Доносит дым с полей.
И в пламени свечи
Неслышно догорает
Надежды фитилёк,
Как нить судьбы моей.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Мгновения бегут,
И вот её уж нет.
Закрою я глаза,
Но, нет, не исчезает,
Он лишь со мной умрёт
Моей надежды свет.

Юлия ПЕТРУСЕВИЧУТЕ
Одесса

* * *
Здравствуй, Муза!

Помнишь, ты смеялась,

Ничего на свете не боялась,

Помнишь, ты со мной играла в прятки

И ходила к морю босиком?

Помнишь, ты любила без оглядки,

И швыряла мне в глаза песком?

И носила медную сережку?

Где твои насмешки, босоножка,

Что глядишь, как будто ждёшь беды?

Там ещё видны твои следы,

Там ещё протоптана дорожка –

У солёной пасмурной воды,

И не поздно вызвать неотложку…

ПРОЗА

Елена КИСЛОВСКАЯ
Дружковка

«С Рождеством!»
или Обыкновенное чудо
рассказ

Вагон поезда потряхивало и раскачивало, колёса выстукивали: «то тут, то там», в промёрзшем окне исчезала и появлялась луна, словно играя с поездом в догонялки. Мне не спалось. Настроение было препакостнейшее: я катастрофически не успевала приехать домой на Рождество, как обещала.
Серёжка и Денька, мои вредные, но любимые пацаны, наверняка все глаза проглядели и замучили бабушку расспросами.
Впереди меня ждала пересадка с поезда на электричку, да ещё при условии, что поезд поспевал вовремя.
Два попутчика мирно похрапывали на верхних полках купе, а вот соседа с нижней полки, парня лет двадцати семи, видно, тоже что-то беспокоило: он долго ворочался, а потом вышел в коридор и стоял у окна, вглядываясь в пролетающие огоньки. В купе становилось душно. Я поняла, что уснуть вряд ли удастся, и тоже решила выйти в коридор.
– Не спится? – на меня участливо смотрели серые внимательные глаза.
– Да, мысли разные не оставляют в покое, – призналась я.
– Меня вот тоже. А вы в гости или домой?
– Домой.
– А я в гости, – он перевёл взгляд на окно и как-то обречённо вздохнул.
– Не очень весело вы это сказали,– осторожно поинтересовалась я.
– Так иногда бывает, – услышала в ответ. – И по-другому, к сожалению, уже никогда не будет.
Дорожные разговоры обычно располагают попутчиков к откровенности, может, потому, что случайному человеку выплеснуть наболевшее легче, чем любому знакомому: рассказал и забыл, словно груз сбросил с плеч. Так и я услышала от соседа по купе историю, которую он наверняка доверил бы очень немногим.
…Витахе крупно повезло, так повезло, как везёт, наверное, один раз в жизни, – на тротуаре возле магазина он нашёл бумажник. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никому до него нет дела, Витаха поднял находку, вороватым движением сунул за пазуху и помчался по улице, оскальзываясь на подмёрзших лужицах. Пробежав квартала два, он, запыхавшись, остановился в переулке, освещаемом одним-единственным фонарём, и, наконец, решился заглянуть в кожаное нутро бумажника. Сердечко маленького бомжа, в свои девять лет не знавшего, что такое есть досыта, забилось радостно-отчаянно: стольких зелёных бумажек, на каждую из которых можно было бы жить целый месяц, он не видел никогда.
Чувство щенячьей радости очень быстро сменилось испугом: в самом деле, кому объяснишь, где ты это взял, и главное – как и на что можно потратить такие деньжищи?
Ну, найди Витаха десять или двадцать, или даже пятьдесят гривен, он бы накупил пирожков, конфет, жвачек, напитков, разделил бы всё это добро с такими же бродяжками, как и он сам, и был бы счастлив. А тут-то что делать? На совет взрослых рассчитывать не приходилось. Пьющей матери Витаха был неинтересен с самого рождения, а за последние три года он и домой-то почти не наведывался, – обматерят, побьют – в подвале и канализационном люке гораздо привычнее с такими же бродяжками, как сам. Но деньги (и какие деньги!) были в руках и требовали применения. Где-то там, на освещённых улицах, хорошо одетые весёлые люди выбирали к Рождеству подарки, а потом торопились домой, в уют и тепло, к нарядным ёлкам. У Витахи этого не было никогда. Новогодние застолья дома он вспоминал с ужасом: они всегда заканчивались скандалами и драками. Его, четырёхлетнего малыша, однажды напоили водкой и ржали, когда он, пошатываясь, натыкался то на стул, то на кровать, а потом его рвало в коридоре.
Бомжонка охватило неутолимое желание стать причастным к празднику, ощутить себя другим, всемогущим и уверенным, начинающим новую, успешную жизнь.
Витаха критически оглядел замызганную курточку, драные джинсы, покрытые пятнами, видавшие виды кроссовки и решил: «Оденусь, как мужик на витрине – куплю костюм, дубленку, ботинки, а потом с пацанами в кафе пойдем, мороженого поедим». Из всех ослепительно сверкающих магазинов мальчишка выбрал самый, как ему показалось, дорогой и уверенно шагнул в бесшумно раздвинувшуюся дверь. От обилия света он на мгновение зажмурился.
– Тебе чего, мальчик? – привел его в себя вопрос продавщицы.
– А я, это, – Витаха шмыгнул носом, – одеться хочу.
– Дима, – обратилась продавщица к охраннику, – проводи клиента.
Витаха почувствовал, что его настойчиво подталкивают к выходу.
– У меня деньги есть, я заплатить могу! – пытался он сопротивляться. Пинок – и бомжонок оказался на улице.
«У-у-у, сволочи! – злые слёзы защипали глаза и скатились по грязным щекам. – Я вас, уродов, заставлю меня обслужить!» Витаха вынул из бумажника зеленоватую банкноту и вновь шагнул в магазин.
– Вот,– он положил деньги на прилавок.– Дайте мне костюм.
Наманикюренные пальчики с интересом повертели купюру.
– Дима, – прозвучал тот же бесстрастно-вежливый голос.– Вызывай милицию.
Этого Витаха допустить никак не мог. Выскочив из магазина на тротуар, он инстинктивно почувствовал, что здесь ему не место, и нырнул в темноту, на задворки, где всё было обжитым и привычным. Праздник не удавался. Холодало, и Витаха решил зайти погреться в кафе, правда, на этот раз он выбрал одну из тех забегаловок, куда редко заглядывала феше-небельная публика.
– Мне, это, картошку, четыре сосиски и чай, – мальчишка протянул кассирше купюру.
Та удивлённо вздёрнула брови и сказала:
– Садись, кушай, сдачу тебе позже принесут.
Когда Витаха уплетал очередную сосиску, над его ухом раздался голос, от которого мурашки побежали по коже, и кусок застрял в горле.
– Приятного аппетита, пацан,– за столик подсел Хорь – местный авторитет, с которым предпочитали не сталкиваться бомжи, алкоголики, проститутки и мелочь вроде Витахи, – себе дороже: отнимет последнее, а то и ножичком пырнёт просто так, ради забавы.
– Так чо, говорят, бабки у тебя завелись? – Хорь рассматривал Витаху с таким брезгливым вниманием, как таракана на столешнице.– Делиться будем?
– Я с пацанами поделюсь, – буркнул Витаха, упрямо нагнув голову.
– Ну, лады. С пацанами, так с пацанами.
Хорь исчез так же неожиданно, как и появился. Витаха облегчённо вздохнул, явно не ожидая подобного исхода, доел сосиску, запил чаем, взял у кассирши сдачу и, разомлевший от сытной еды, вышел из кафе. «Сейчас накуплю в киоске «Сникерсов», сигарет, «Кока-колы», и будет у нас настоящее Рождество»,– эти блаженные мысли прервал страшный удар по голове, от которого бомжонок упал ничком на промёрзшую землю. Его били ещё долго, даже без злобы, а как-то лениво-старательно, затем обшарили карманы и бросили у палисадника одного из старых двухэтажных домов.
Мороз усиливался. Витаха очнулся и, ощущая дикую боль в истерзанном теле, пополз к слабоосвещённому подъезду – туда, где были люди, где его могли найти.
…Очнулся он в скромно обставленной комнате в чистой постели.
– Ну як ти, дитинко?– над ним склонилась пожилая женщина с совершенно седыми волосами.
– Ничего, прошептал Витаха распухшими губами, и снова провалился в какую-то чёрную дыру без звуков и мыслей.
Баба Поля, так звали его спасительницу, выходила Витаху, но он, едва встав на ноги, ушёл от неё, – может, не верил в добро, а, может, привычка бродяжничать оказалась сильнее. Потом опять вернулся и уже остался с бабушкой, как стал её называть, до самой её смерти.
– Бабушка Поля умерла на Рождество, когда мне уже было девятнадцать лет,– закончил рассказ собеседник. – Она помогла мне устроиться на завод, уговорила поступить в техникум и всё твердила: «Вчися, Вітасику, бо долю загубити легко, а людиною залишатись важче». Если можно назвать мою встречу с ней чудом, то она стала моим ангелом-хранителем на всю жизнь. Сейчас я живу в России, работаю на крупном металлургическом комбинате, женился, родился сын. Толковый парень, я им горжусь. Вот только не сразу смог он понять, почему ни одно Рождество отец с ним не проводил, а всегда уезжал в далёкий украинский город, где у него никого не осталось. А я ездил к бабушке Поле. Меня не будет – попрошу ездить сына, а он пусть попросит моих внуков. Должна бабушка Поля знать, что я её не забываю.
Мой попутчик помолчал и добавил:
– А вы ложитесь спать. Завтра праздник, и всё у вас будет хорошо.
Уснула я на удивление быстро и, засыпая, словно услышала наяву: «Спи спокійно, дитинко!»
Утром моего ночного собеседника в купе не оказалось. На откидном столике лежал листок с надписью: «С Рождеством!»



Александр ИГОНИН
Житомир

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ
рассказ

Людям, далеким от авиации и небес, читать не рекомендуется.

Я многого не помню. Фарид говорит, что той жизни просто не было. Я спрашиваю его: «Помнишь железный порт? Натали?» Он матерится, выплёвывает в пепельницу жвачку и отворачивается.
– Всё хорошо, Фарид. Просто мы не умерли вовремя, теперь живём и сами удивляемся...
– Помнишь вечера у Натали? Дым коромыслом. Курят все. Разговоры ни о чём. Сверкающие эмблемы авиации флота. Огромное количество коньяка. Пьяных нет. Есть настоящие мужчины и шикарные женщины. Есть счастливые, и не очень. Есть Натали...
– М-м-да-а... Музыка, в которой тонет сознание, и из холодных пучин души вырываются...
– Из холодных пучин?
Я молчу... Ты помнишь, сколько нам лет? И я тоже...

* * *
«Боже, как же я хочу быть с тобой. Где угодно: в лесу, в пустыне, на улице жить, только с тобой».
– 245 - предварительный, борт включён!
Ты прав, друг, этого не было, этого просто не могло быть.
«Завтра у нас праздник. Ты сможешь посмотреть наш самолёт. Всех будут пускать».
Стоит открыть глаза и всё исчезает: приборная доска, в которую упираешься руками на взлёте, - самолёт прыгает на стыках бетонных плит и вместе с ним – стрелки всех приборов. Фотография Натали планирует вниз, падает на стол, где под плексом впаяны таблицы никому не нужных поправок, летит дальше, скрываясь за обшарпанным бомбоприцелом.
– Штурман, ты спишь?
– С вами уснёшь, пожалуй!
– Приготовиться к выключению двигателей!
Самолет зачехляют. Из открытого люка доносится заунывная песнь гироскопов. Огни сигарет за хвостом, разговоры ни о чём...
– Борт 44. Пожар, внимание на табло!
– Борт 44... Заткните же пасть этому ящику!
Открыть глаза. Всё исчезает... Этого не было… не было... не было... Закрыть...
– Я не могу жить без тебя!
– Банально!
– Я не могу жить. Без тебя.
– Банально.
Но это же, правда! Только вот, кто был рядом с ней, Фарид? Ты или я? Не помню... Если это было, то где же следы той жизни? Детские вещи, игрушки, фотографии, наконец? Потерялись? Фантазия... Я боюсь открывать альбом. Можно ли увидеть фотографии жизни, которой не было?

* * *
«Товарищи летчики! Запишите информацию. Катастрофа самолёта ИЛ-76. Экипаж подполковника Виталия Додуха. Ночь, сложные метеоусловия. Полевой аэродром Ардакан. Ошибка в установке давления на барометрическом высотомере. Высота по приборам в момент столкновения с землей - 210 метров. Экипаж и находившаяся на борту группа спасателей, перебрасываемая в район землетрясения, погибли...»

* * *
Я молчу... Собака, старая сучка - непременный атрибут любой лётной столовой, лениво помахивает хвостом у входа в зал. Где-то в недрах сонные официантки загружают на подносы дымящиеся отбивные.
– Пошла вон, сука! - собака с чувством собственного достоинства выходит в вестибюль. Я не пьян, но тушу сигарету в тарелке салата. В зале пусто. Странные ощущения. Их нужно заправить, накормить... Хочу спать...
– В 00.12 колёса в воздухе.
– Говорят, бабы, если трое суток на морозе, да ещё землетрясение - всем дают.
– Ты, сынок, сам уже через сутки дашь кому угодно.
– «Вышка» в Ардакане цела?
– Ничего там целого нет, руководитель полётов в палатке сидит.
– Ну-ну...
Такой ночи этим летом ещё не было. Натали после любви. Бело-голубой халат. Записка: «Есть горячая вода. Попробуй меня разбудить. Покурим и вообще...»
– Двадцать пять шесть тридцать семь – взлёт!
– Разрешаю. Привет Ардакану! Счастливого пути, ребята!

* * *
...Этого тоже не было. Я часто думаю о том, что же было, а, Фарид? Быть может, спустя несколько мгновений растворятся и этот кабинет, и пепельница с прилипшей жвачкой, да и сами воспоминания о жизни, которой… не было? Закурим, Фарид? «И если есть в кармане пачка сигарет» - помнишь?

* * *
«Товарищи лётчики! Запишите информацию. Катастрофа самолета ТУ-16. Экипаж майора Фарида Хакимова. День. Простые метеоусловия...»

* * *
– Папа! Папа! Расскажи мне сказку!
– Сказку? Жила-была на свете маленькая собачка, и был у неё друг – маленький самолётик...



ЛЯГУШАТНИК

Владимир ШЕСТАКОВ
Кременчуг

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Что за странный этикет:
Мыши съели «китикэт»…
И теперь мурлыка злой
Не пускает их домой!

Игорь ЦАРЕВ
Москва

ЩЕНОК

Взяли белых ниток горстку.

Взяли чёрных ниток горстку.

Хорошо перемешали

И сказали: «Это шёрстка!»

Из шкатулочки достали

Белой тряпки, чёрной тряпки,

Туго в трубочки скатали

И сказали: «Это лапки!»

Мимолётно разрешили

Самый каверзный вопрос.
Крепко пуговку пришили

И решили: «Это нос!»

Этот нос не знает сноса.

Путь дальнейший очень прост.

Где-то прямо против носа

Надо присобачить хвост.

Дело кончила игла.

Поднялся весёлый лай.

Замечательный щенок

Закружился возле ног.

Людмила БУРАТЫНСКАЯ

Донецк

ЧАСЫ ИДУТ

За чаем бабушка вздыхает:
«Как быстро время убегает».
Сестра звонка от друга ждёт:
«Как время медленно ползёт».
Я на часы смотрю: «Да нет –
Висят спокойно на стене.
Ни ножек нет у них, ни брюшка –
Не убегают, не ползут,
Ну почему, скажи, кукушка,
Все говорят «часы идут»?

Ольга БЕДА
Харьков

* * *
А у нашей Даши горе –
Постоянно тапки в ссоре!
И сейчас – на левой ножке
Правый тапочек сидит.
Он обиделся немножко,
На соседа не глядит.
И сидит на ножке правой
Левый тапочек упрямый.
Отвернулись друг от дружки.
Кто же их опять подружит?
Снимет тапочки Дашутка,
Скажет: - Это что за шутки?
Тапки рядышком поставит,
Помириться их заставит:
- Друг на дружку посмотрите
И не ссорьтесь, а дружите!

ЛИТПАРОДИИ

Олег БОНДАРЬ
Харьков

КОГДА ЕГО ПОВОЛОКЛИ В КОТЕЛ

Когда меня поволокут в котёл
С кипящею смолою преисподней
Я буду так же славить слабый пол,
Как неустанно делаю сегодня.

Виктор Шендрик

Намедни был звонок из рая в ад,
И после обязательных моментов
Всевышний вызвал чёрта на доклад
«Дела новопреставленных клиентов».

По большинству вопрос решился вмиг –
Без паспортов, свидетельств, справок, метрик.
Но сложный казус сам собой возник,
Когда открыли дело «Виктор Шендрик».

Господь изрёк: «Так славил женщин он,
Так их любил без всяких исключений,
Что райской долей будет поощрён.
Он – мой клиент, вне всяческих сомнений!»

Нечистый не подумал уступать.
Он, не смутясь, не мудрствуя ни мало,
Стал Витькины грехи перечислять:
На три котла смолы их набежало.

Полдня на пререкания убив,
Господь с нечистым отложили справки.
Решили: укрепить наш коллектив,
Зачислив Шендрика
в два места на полставки.

В раю: эксперт-знаток повадок дам
И мастер излагать все мысли в рифму.
В аду: наставник старший по рогам
И консультант отращиванья нимбов.

Игорь ЩЕРБАКОВ
Артемовск

* * *

Мне 36 и я уже за гранью.
Но верую, по-прежнему, в стихи,
И в то, что Бог – не батюшка во храме,
И в то, что смерть не кара за грехи.

Мне 36 и я влюблен и молод.
И наплевать на сплетни за спиной.
Люблю гореть, а после – жажду холод.
Мне 36. Я остаюсь собой!

Сергей Шип

Я заглянул за грань – темно и жутко.
Не лучше был и вид со стороны:
мешки, морщины, под кроватью «утка»,

ни кошки, ни собаки, ни жены.

Паук в красиво заплетённой раме.
С жужжаньем муха бьётся о стекло.
Конечно, Бог – не батюшка во храме,

но ведь и я – поэт, а не трепло.

Я всё ещё влюблён, хоть и не молод.
И утром тянет не в сортир, а в даль.
Люблю гореть, а после – жажду холод:

пишу роман «Как закалялась сталь».

Не сплетни за спиной меня погубят.
Мне рано в храм, замаливать грехи,

и женщины меня покамест любят

не только за хорошие стихи!

Сергей ДУНЕВ
Житомир

И ЭТО ВСЕ О НЕЙ

Я в детстве в садик не ходил…

Любить тебя без памяти и каяться –

Вот жребий мой, вот все, что я умею…

Игорь Живагин

Поэтом стать мечтал я с детства.

Когда ещё и в садик не ходил,

Девчонку, что гуляла по соседству,

Я, помнится, без памяти любил.

Тогда поклялся
под грибком в песочке,

В носу гоняясь пальцем за «козой»,

Что все стихи – вплоть до последней точки –

Я посвящу девчонке той.

Как видите, сдержал я обещанье.

Года прошли – я признанный поэт.

Любая вещь из моего собрания –

Стихи о ней. И большего там нет.

Ковчег, № 13-14

"КОВЧЕГ"
Выпуск первый (№ 13-14) 2008

Уважаемые господа!
Подготовлен к выходу в свет очередной (спаренный) выпуск журнала (№13-14, 2008, 80 стр.)

Авторы выпуска:

А
Агибалова, Антоненко
Б
Беда, Белозерский, Блажко, Бондарь
В
Вахненко, Воротняк
Г
Генчикмахер, Главацкий, Глущенко
Д
Деркач, Дробот, Дунев
З
Зубарева, Зырянова
К
Квасов, Клен, Корсунская, Колосов, Красноярова, Корчагин, Крысанов, Кузичев, Кулаковская
Л
Лебедь, Лобанов, Лукашева
М
Матвеева
Н
Назаров, Нежинский, Некрасовская
О
Окунева
П
Патенко, Петрова, Пугачев, Пышнюк
С
Семенченко, Сидоренко, Спектор, Сусуев, Сухарев
Т
Тараненко, Тесленко, Торхов
Ц
Царев, Цилик
Ч
Чернышев
Ш
Шапран, Шендрик, Шип
Щ
Щербаков
Я
Яр

ПОЭЗИЯ


Александра ЗЫРЯНОВА
Запорожье


* * *
Жизнь такова: коснись – и в горле ком –
И рана вскроется, взрывая плёнку кожи.
У зла есть способ перестать быть злом:
Бездействие, – но это слишком сложно.
Так трудно любопытную ладонь
Отдёрнуть, не сломать, не стронуть с места,
Не загасить единственный огонь:
Единственный? Разрушить? Это лестно!
И – крик немой искусанного рта…
И это не исправишь покаяньем,
По сути, что такое доброта?
Заплата на раскрытой кем-то ране…

* * *
Моя реальность расплылась и потускнела,
Ещё рывок – и ткань её порвётся.
Мы все лишь души в оболочке тела,
Но вот открыт вопрос насчёт пропорций.
И если дух – распахнуто-огромен,
Прими в него… и на тебя похожих,
И в меру окрылённых, и – покорно –
Оценку бюста, губ и формы ножек.
И, может быть, вся жизнь твоя сведётся
Не к высоты счастливому паренью, –
К тому, чтоб из тисков бесстыдно-плотских
Спасти зародыш одухотворенья.



Сергей НАЗАРОВ
Ровно



* * *
Повышали, крепили и прочили,
Награждали, гордились, росли,
Одобряли, боролись, порочили,
Воздавали, хранили, несли.

Пробудились, прозрели, отринули,
Захотели, прониклись, зажглись,
Осмелели, воспрянули, ринулись,
Как умели, за дело взялись…

Избираем, вверяем, транслируем,
Дебатируем и издаём,
Митингуем, бастуем, утрируем,
Инспирируем, вводим и бьём.

Паникуем, товаримся сутками,
Устаём. И порой на пути
Перспектива мерещится жуткая
Воздавать, одобрять и нести.

* * *
Этот мир, стерегущий тебя за углом,
За кирпичной бурлящей стеной,
Этот мир, с красотою венчающий зло,
Он не чёрный, не белый – цветной.

Здесь из снов и фантазий сбывается всё,
И земное – не ангел, не бес –
Вновь на грешную землю тебя вознесёт
С непорочных и скучных небес.



Юрий КРЫСАНОВ
Чернигов



* * *
Ты стояла под радугой,

я стоял в стороне:

думы жёг безотрадные

в семицветном огне.

Было счастье не венчано –

не сумел уберечь.
Ничего не обещано:

ни прощаний, ни встреч.

Будет память наградою

или болью вдвойне?
…Если встретится радуга –

постою в стороне.

* * *

Петру Руденко

Музе лирика и профессора,

«технаря» до глубин души

не резон в этой жизни стрессовой

оставаться одной в тиши.

Все поэты судьбой исхлёстаны,

но попробуйте промолчать,

если вам улыбнутся звёзды

и качнут на своих лучах.

С этих пор – всё легко и просто:

верен лире – бери играй.
Словом лириков и философов

прославляется отчий край.

Не родиться стихам без женщины.
В пору счастья и дней лихих

им, судьбою для нас отмеченным,

посвящается каждый стих.

Возраст – осень, а мы не сетуем:

держим курс вопреки ветрам.
Как не быть «технарям» поэтами,

кто проложит дорогу в храм?



Ирина ЦИЛИК
Киев



О ВЗРОСЛОМ

Детство пахнет жжёным сахаром
Самодельных леденцов.
Было ухово и ахово
Мир ощупывать лицом.
Время жирными объедками
Липло в щедрые комки.
Были синими и едкими
Луговые васильки.
Большерото и непуганно
Смех захлёбывался так,
Что в зрачках лучистых пуговок
Замирала пустота.
Я отнюдь не рефлексирую
По слюнявчикам моим.
Но взрослению пассивному
Не сопутствует наив.
Стали пресными и плоскими
Бытовые чудеса,
Равномерными полосками
Трудобудни обтесав.
Все советуют невеститься,
Мол, давай-ка ты плодись,
Сохраняя равновесие,
Жизнь пиши на жёсткий диск,
И гляди – начнёшь с нуля её…
Но, как раньше, наобум,
Рвётся дураковаляние,
Форматируя судьбу.
Ни протеста в нём, ни страха, но
Чудеса теперь не те.
Терпко пахнет жжёным сахаром
Мир потерянных детей.



Сергей ШИП
Житомир



* * *
Пусть бросит камень, кто безгрешен,
Пусть плюнет кто-то, кто не лжёт…
Наш путь мятежно-безутешен
И лишь любовь нас всех спасёт.

Нести любовь хватило б силы.
Пусть небосвод трещит по швам,
Как в дырах сыр,- так мир в могилах,
И мы летим ко всем чертям.

Отдать любовь тому, кто рядом,
Монет не требуя взамен.
И вспомнить Каина как брата,
И падшего поднять с колен.

Она вернётся бумерангом,
Найдёт и мёртвых и живых.
Она сильнее ницш и кантов,
И прочих идолов земных.

Она вернётся, без сомнений.
И постучится в двери к нам.
И наградит слепых прозреньем,
И приобщит немых к словам.

Отдать любовь не из-за страха,
Отдать во имя Красоты…
Смотри: у смертника на плахе
В лице – Всевышнего черты.



Геннадий СУСУЕВ
Луганск



ПИЛИГРИМЫ

Горячий воздух пахнет канифолью.
Смолу роняют рыжие стволы.
Даль. Синева, плывущая над полем.
И облака, как старые волы.

Пылает полдень. Потные от зноя,
Три путника присели у куста.
В далёкий край шагают за звездою,
Не торопясь, с молитвой на устах.

На полпути – из Рима в Палестину,
Суровую натягивая нить,
Краюху хлеба делят пилигримы…
И ссорятся. Не могут поделить.

* * *
Идут года – глухие исполины –
И лилипутов давят не спеша.
Молчат уста, замазанные глиной,
Но я живу и пробую дышать.

Беспомощней, чем устрица, чей панцирь
Не уберёг от сухопутных рыб.
Как заявлял когда-то друг Гораций –
Мне непонятен жизни алгоритм.

Мир застеклён большими зеркалами.
Прошедшее – безмолвное кино.
Хоть видно всех, идущих перед нами,
Но никого окликнуть не дано.



Ольга БЕДА
Харьков



* * *
В домес окнами на рассвет

ранним утром

смеётся солнце,

а навстречу ему несётся

звонким зайчиком

детский смех.

В домес окнами на закат

одиноко сидит

старушка,

и последний

солнечный лучик

согревает

усталый взгляд.

* * *
Ах, благие намеренья!
Жизнь – интрига, игра.
Обещаний – немеряно,
Выполнять их пора.
Ливень горькой реальности
Черноту замесил.
Как чужую печаль нести?
И достанет ли сил?
Разделить чьи-то горести
Можно и на словах.
Есть ли вести от совести?
Всё, что сказано, - прах?
Облетай, не шурши,
Мишура золотая!
А порывы души
Мы стыдом залатаем…



Игорь ЦАРЕВ
Москва



ВЫПЬЕМ, БРАТЦЫ, ЗА РУБЦОВА!

У матросов нет вопросов.
Я, наверно, не матрос…
Почему мы смотрим косо
на того, кто в небо врос?
Печка в плитке изразцовой
затмевает дымом свет.
Выпьем, братцы, за Рубцова –
настоящий был поэт!

Был бы бездарью – и ладно.
Их, родимых, пруд пруди.
Угораздило ж с талантом
жить, как с лампою в груди –
Жгла она зимой и летом,
так, что Господи спаси! –
А без этого поэтов
не случалось на Руси.

Сколько пользы в папиросе?
Много ль счастья от ума?
Поматросил жизнь и бросил.
Или бросила сама?
Пусть он жил не образцово,
кто безгрешен, покажись!
Выпьем, братцы, за Рубцова
неприкаянную жизнь.

Злое слово бьёт навылет,
давит пальцы сапогом.
Эй, бубновые, не вы ли
улюлюкали вдогон?
До сих пор не зарубцован
след тернового венца.
Выпьем, братцы, за Рубцова
поминального винца…

Тяжесть в области затылка,
да свеча за упокой.
Непочатая бутылка,
как кутёнок под рукой.
Старый пёс изводит лаем.
Хмарь и копоть на душе.
Я бы выпил с Николаем.
Жаль, что нет его уже.



Михаил ДЕРКАЧ
Донецк



* * *
Вы видели деревья без корней?
А сердце без любви на что похоже?
Жалею бесхребетных я парней –

им даже Бог ничем помочь не сможет.

Когда в свою уверуешь мечту,

берись смелей за начатое дело.
То сердце набирает высоту,

которое любовь крылом задела.

* * *
Встречаю врагов доброй лирой,

но больше друзьям своим рад.
Где рай, а где ад в этом мире –

не знаю. Иду наугад.

Молитву шлю Господу Богу

за то, что, как сына, хранит.
Бросая по трудным дорогам,

запутанным, как лабиринт.

Своими доволен врагами.
Друзей всё же больше. Их чту.
Я знаю: Господь помогает

исполнить любую мечту.

Иду наугад в этом мире,

смотрю людям честно в глаза.
Наверно, я Богом хранимый,

и Ангелом, что в небесах.



Виктор ГЛУЩЕНКО
Киев



* * *
Свинец вливая в кулаки,
Сминая слабых духом,
Мы стали очень далеки
От облака и пуха.

От тех немыслимых чудес,
Что звали нас высоко…
И жутко светится с небес
Внимательное око.

* * *
Ума палата номер шесть –
Всё, что у нас сегодня есть.
А если нет ума совсем,
Тех переводят в номер семь.

А там хоть вой, а хоть кричи,
Но не идут туда врачи.
И все, в ком жажда жизни есть,
Хотят обратно – в номер шесть.



Владимир СПЕКТОР
Луганск



* * *
Не слова, не отсутствие слов…
Может быть, ощущенье полёта.
Может быть. Но ещё любовь –
Это будни, болезни, заботы.
И готовность помочь, спасти,
Улыбнуться в момент, когда худо.
Так бывает не часто, учти.
Но не реже, чем всякое чудо.

* * *
Самолёты летают реже.
Только небо не стало чище.
И по-прежнему взгляды ищут
Свет любви или свет надежды.
Самолёты летят по кругу.
Возвращаются новые лица.
Но, пока ещё сердце стучится,
Мы с тобою нужны друг другу.



Владимир БЕЛОЗЕРСКИЙ
Житомир



* * *
Под выкрики игрищ, ристалищ,
проложим дорогу в загон...
Товарный – от слова «товарищ» –
для нас приготовлен вагон.

Фантазии имажиниста
конечную выдадут цель...
И ждут рычаги машиниста,
да вот машинисты-то те ль?

Отравлены лютым угаром,
обмануты жаждой свобод,
мы стали дешёвым товаром
под общим названьем «народ».

Раздавлены общим развратом,
отвергнув единство в веках,
мы стали вдруг электоратом,
вот: брат, восстающий на брата
и громко орущий: «Ракка!»

Перроны в проёме оконном
мелькнут... иль совсем не видны?
Спрессованы в душном вагоне
товарищи тяжких агоний,
обломки великой страны.



Наталья ЗУБАРЕВА
Николаев



* * *
Мы ищем в жизни счастье
И верим, что найдём:
На этом перекрёстке,
А может быть – на том.

Стремимся без оглядки
Туда, за поворот,
Где счастье непременно,
Конечно же, нас ждёт.

Запыхавшись от бега,
Мы вопрошаем: «Где?»
Но эхом тонет голос,
Как камешек в воде.

И только оглянувшись,
Поймём (в который раз),
Что счастье не успело
Нагнать в дороге нас.



Олег БОНДАРЬ
Харьков



СТРИЖИ

Ринувшись стрелою с крыши,
Вьют крутые виражи –
Выше, выше, выше, выше! –
Сумасшедшие стрижи…
Веришь? – Верь!
Держась – держись!
Мы летим – и это жизнь…

Ощутил стрижа в руке,
Как дыханье на щеке…
Сердца торопливый стук –
Выпустил стрижа из рук!
…………………………………..
Призрак сна отпрыгнул прочь…
Утро…
Пережили ночь…

* * *
…Хрупким переливом арфы
Хруст крапивы под косой…
Утро зреет в полдень жаркий.
В бесконечной сини яркой
Самолёт зудит осой.
Далеко над тёмным лесом
Собирается гроза.
Лютик голову повесил.
За комариком-повесой
Красной искрой стрекоза…
Пахнут, влагою налиты,
Грозовые облака,
Гром горохом по корыту
Громыхнул издалека…
Капля пота след елозит,
Пробегая по груди…
Мне семнадцать. Я в колхозе.
Всё, что будет – впереди…



Лорина ТЕСЛЕНКО
Запорожье



* * *
Слава – тлен, и суета – признание,
И не панацея – бег трусцой.
Я больна тоской по пониманию.
Дефицит общенья налицо.

Мне бы что-то слушать, слушать истово.
И самой бы дельное сказать.
...В эти годы от туманной пристани
Бригантину стыдно провожать.

Сантименты алый парус вздыбили...
Принц поймёт... Прекрасна принца роль.
И в любой из нас цветёт улыбками
Трепетная, ждущая Ассоль.



Людмила НЕКРАСОВСКАЯ
Днепропетровск



* * *
Как больно бьём мы тех,
кто нам всего родней,
От глупости своей их не оберегая.
А время, подобрав ошибки прежних дней,
У дорогих могил нас памятью стегает.
И горько, что нельзя поворотить назад,
Туда, где мир пророс нежнейшими словами,
Где тает вкус обид, и согревает взгляд,
Умеющий прощать содеянное нами.

* * *
Умирать не страшно. Уверяю.

А вчера почувствовала я,

Что куда больней, когда стреляют

По тебе давнишние друзья,

По пятам шагавшие вначале,

Словно ожидали благодать,

А потом стыдливо промолчали,

Побоявшись ложью ложь назвать.

И теперь, как душу ни лечите,

А итог банален и знаком:

Горблюсь я, как старенький учитель,

Преданный своим учеником,
Тем, кому изменчивая слава

Через годы будет по плечу.

Выстрел слева, следом выстрел справа

Я по старой дружбе всем прощу.



Михаил КВАСОВ
Александровск,
Луганская обл.



* * *
Почему-то вспомнился Маяковский.
Как он, из своих широких штанин
Вынимая паспорт
с пропиской московской,
Говорил:
«Смотрите,
завидуйте,
я – гражданин».
У меня же совсем другая повесть.
По вечерам, преодолев усталость,
Я вынимаю из кармана совесть,
Вернее, то, что от неё осталось.
Правда, она не такая, как раньше,
Чистенькая и без тёмных пятен.
Зато на ней нет следа фальши,
Хоть вид её не очень опрятен.
Раньше она была мне нужна,
Я без неё – ни шагу из дома,
А нынче, как говорит жена,
Совесть – что светофор слепому.
Но я всё равно без неё никуда.
Пусть поистёрлась она, обтрепалась.
И я просто счастлив, как никогда,
Что у меня ещё совесть осталась.



Геннадий СЕМЕНЧЕНКО
Киев



* * *
Видишь,
Травы стали выше!
Хватит нам уже на «бы».
Разве ты меня не слышишь
За полслова от судьбы?
Разве «если бы» спасает?
Разве «было бы» ясней?
У тебя душа босая,
И тебе непросто с ней.
А мой шёпот слишком громок,
Им тебя приворожу,
Ты открыта, как ребёнок,
И готова к грабежу.
То ль рядочком, то ли клином
Для тебя свяжу слова.
Станешь пухом тополиным –
Закружится голова,
Как от хворости кессонной –
Рассмеются воробьи,
Станем оба невесомы
На задворинке любви,
Там, где строчки, прирастая,
Щебеча наперебой,
Пролетают птичьей стаей
Между небом
И тобой.



Игорь ЩЕРБАКОВ
Артемовск,
Донецкая обл.



БУДЕМ ЖИТЬ!

Мы будем жить, пока Земля жива.
В цветах и облаках, и травах сочных,

в безумстве соловьином майской ночью

мы будем жить, пока Земля жива.

Мы будем жить, пока Земля жива.
Слезой росы, грибами на опушкеи,

сколько б не отмеряла кукушка,

мы будем жить, пока Земля жива.

Мы будем жить, пока Земля жива.
В дождях и вьюгах, осени и лете,

во всём, что существует в целом свете,

мы будем жить, пока Земля жива.

Мы будем жить, пока Земля жива.
Прогнозы апокалипсиса лживы –

Земле не умереть, пока мы живы,

и живы мы, пока Земля жива!



Татьяна ОКУНЕВА
Запорожье



ГОРИЗОНТ

Ни любви твоей не жду, ни писем.
Взвыл мотор
и быстроходный катер
Увожу стремительно от пирса,
Направляю дальше,
за фарватер.

Разворот кормой разрезал море,
Уклонившись
от волны обвала,
В этот миг
моё земное горе
Радость неземная целовала.

Разрывает грудь солёный ветер,
Мы в смертельной схватке,
мы играем.
Горизонт вдали
и чист и светел,
Только он,
как ты –
недосягаем.



Евгений ПУГАЧЕВ
Ровно



* * *
Разноголосый – на рассвете –
Сквозь полумрак закрытых штор,
Как разыгравшиеся дети,
Звучит весёлый птичий хор.

Живое дивное соседство
Улыбкой озаряет сон…
Как бы ниспосланное средство
Для осознания – спасён.

* * *
И тает берег в дымке сизой,
и водорослей пряный запах,
и на земле – чудесный слизень
в очаровательных накрапах,
и сын, отцу ещё по пояс,
следит, как поживают слизни,
и тем прекрасна эта повесть,
что впереди ещё полжизни.



Василь ДРОБОТ
Киев



НА ВСЕМ СКАКУ

Жене Чуприной

За каждый звук живого слова,
За лёгкость рифм, что мне дана,
За то, что я судьбой не сломан,
Я заплатил Тебе сполна.

На всём скаку спирали гнутой,
Где миллиметрами – года,
Я был мельчайшею минутой
Из тех, что минут без следа.

Меня несло в огонь, и в воду,
И в поднебесье, и ко дну,
Я Галактического года
Душой измерил глубину,

И дни его меня мололи,
Как жернова, – и плоть, и дух...
Скажи теперь, не всё равно ли,
Что я сгорел, а не потух?
Что жил и бился в нервном тике,
Ловя сознанием строку,
И сохранил огонь свой тихий
На всём скаку?



Сергей ДУНЕВ
Житомир



* * *
Одеялом лоскутным – от штопки – душа,
Вся в нелепых заплатах.
Неуютный, постылый костяк шалаша –
За наивность расплата.

Прогорел костерок, опустел котелок –
Что, казалось бы, хуже?
Но, глотая досады едкий дымок,
Верю: выдержу, сдюжу.



Татьяна ПАТЕНКО
Запорожье



* * *
Я нить сплетаю золотую
Из обожжённых счастьем дней,
Которые лишь существуют
В печальной памяти моей.
Мои заветные богатства
Я достаю, как из ларца.
Но в памяти не разобраться,
Не покопавшись до конца.
Твои удачи и сомненья,
Те, что, задумавшись, берёг,
Бесстрастно после судит время,
Бесстрастно после судит Бог.
А будет ли потом хоть строчка
Звучать твоя в чужой душе?
Об этом не узнаешь точно –
Лишь будут годы в барыше.
Им – золото твоих страданий,
Им – небо радостей твоих.
Звучи в прекрасном мирозданье,
Прекрасный и беззвучный стих…



Виктор ШАПРАН
Житомир



* * *
Мені говорять: ти літаєш
І нічогісінько не знаєш
Про те життя, що наяву.
Заплющу очі – і живу...
Але одне сказати мушу:
Не плюйте, люди, в мою душу!
Ланцюг неволі власний рву.
Заплющу очі – і живу.

* * *
Й торішнє листя вітер перегорне,
Ми на вітрах оголені стоїм.
Цей винахід природи неповторний –
Жити на світі розумом своїм.
Роки минають, місяці і тижні,
Та не байдуже ні мені, ні їм, –
Цей дар від Бога справді дивовижний –
На світі жити розумом своїм.
Щоб не було і щоб з нами не сталось,
Всесильне Слово в просторі Твоїм.
Але, поправді, у житті замало
Жити на світі розумом своїм.



Ирина КУЛАКОВСКАЯ
Чернигов



* * *
Лабіринти порожніх місць.
Аріадни без нитки. Хто це?
Ви до ранку раптовий гість.
Я для Вас відкоркую сонце.

Воно вколе крізь келих рук
Шпичаками дощів і втоми.
Ви смичком намалюйте звук,
Переставивши нотні коми.

Зафіраньте буденний світ,
Хай ніщо не снігурить подив.
Ви до ранку господар? Кіт?
Ми забудем, що місяць сходив.

Заквітчаємо сталість мрій
Перестиглих вітрів хустками.
Ви до ранку язичник? Дій?
Я до ранку вода з зірками.

Відпрацюймо відтак карнавал.
Квола хмарка дріма на стелі.
Ось він, ранок. Ми двоє дзеркал
В оніміло-чужій оселі.



КАЮТ-КОМПАНИЯ



ЮЖНОРУССКИЙ СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ
г. Одесса



Сергей ГЛАВАЦКИЙ

КОГДА ГОРИТ НЕБО

Жернова древних туч высекают из сопок огнива –
Полосатые молнии, весь тёплый край наш – простужен.
А мы будем сегодня – приливом морским и отливом…
Буреломные перья взрезают цветочные лужи.
Мы ещё не узнали друг друга – доподлинно полно.
Да, мне страшно открыться тебе, но мы – храбрые птицы.
Мы идём на посадку, и мы обращаемся в волны,
Мы взовьёмся над твердью, как только гроза прекратится.
Мы такие глубокие, словно туннель в обручальном
Раскалённом кольце, мы такие с тобою Гольфстримы!..
Словно лентами Мебиуса оказались все тайны –
Изучить нас не сможет никто, нас с тобою помимо…
Сколько с гирей на шее наш Бог в нас не падай,
Сколько ведьм не топи в наших заводях мятных,
Не узнает и Он, кто мы, что мы за птицы и надо ль
Нашим Господом быть, и к тому – совершенно бесплатно…
Никому не дано разгадать нашу масть и породу,
И нашёптывать чудищ воздушных, и кутать грозою;
Только мы – в святотатственных наших, мурлычущих водах,
Полных древних пиратских сокровищ времён мезозоя,
Каждой глубью друг друга навек очарованы, ищем
От всего и от всех в их объятиях – противоядья…
Это – водоросли ошалевшие на пепелище
Невесомого эго, накрытого водною гладью…
Лишь одно легкомыслие нам позволяет друг другом
Овладеть до конца, в каждой капле навеки срастаясь:
То, что ты для меня – и дитя, и сестра, и супруга,
То, что ты для меня – и бесёнок, и зверь, и святая…
Только в этом отличие, только поэтому ровня
Мы – друг другу, для всех остальных априори – мустанги:
То, что я для тебя – и ребёнок, и брат, и любовник,
То, что я для тебя – и журавль, и ястреб, и ангел…



Евгения КРАСНОЯРОВА

* * *
Народ мой, встань с колен, оставь тельца!
Обманчиво сиянье позолоты,
В молитве этой – все – фальшивы ноты,
И жабья жадность копится в сердцах…

Народ мой, храм твой пуст, заброшен сад,
Ковыль в твоих долинах да пески...
И если бы ты свой увидел взгляд,
Ты сам бы не подал себе руки.

Ответь мне, отчего чужие песни
В твой гимн вплелись и завладели им?
Как вышло так, что поедает дым
Забвения, кочующий по весям,

По площадям, по переулкам узким –
Твои – века? И обращает в тлен
И боль, и кровь, что носят имя – русской?
Пока еще не поздно – встань с колен.



Валерий СУХАРЕВ

* * *
Не важно видеть дождь,
важнее – слышать.
Поворотясь спиною иль виском
к мерцанию стекла; стекает дом
фасадом на асфальт, стекают крыши,
и небеса, как фольга подо льдом,
и кровь идёт по венам тише.

Не важно видеть дождь,
важнее – слышать,
снимая со зрачка всю эту пыль
стремящейся воды, автомобиль,
что рассекая лужу, воду лижет,
сворачивая отраженья, иль
разбрасывая – дальше или ближе.

Пасхальный вечер, и стоят хлеба,
залитые как бы фонарным светом.
Глазурь отковырни, а там – судьба
изюмом, что таится в тесте этом.



Наталья ТАРАНЕНКО

* * *
Обычаи цепки. Стремнина страшна.

Мы вязнем упорно в своей колее.

Опутала нас лабиринтом она,

Как странный узор на рисунке Клее.

Богов забывая, мы идолов чтим,

Борьбу отвергая, мы падаем ниц

И долгие дни одиноко влачим,

Усталость смывая с безжизненных лиц...

Я крылья раскину на множество вёрст,

О полдне глаголя, где свет победил,

О солнечном небе – закон его прост:

Лететь, пока хватит дыханья и сил!

Обычаи цепки. Стремнина страшна.

Мы вязнем безгласно в своей колее.

Но вспыхнет соблазном на миг крутизна

Над бездной – и станет светлей на земле!

Как павшая крепость, рассыплется страх,

И новая буря охватит умы,

И новый огонь загорится в сердцах –

Огонь воскресенья из пепла и тьмы!



Сергей НЕЖИНСКИЙ

ОБРАЩЕНИЕ К ЖИЗНИ

Ты тех дней круговая порука.

Полистать бы псалтырь иль букварь,

Но заломлены за спину руки,

Словно за поворот тротуар.

Тишины добиваюсь, как женщины…

Дни, срываясь, идут под откос.

И горят золотые затрещины

На чахоточных лицах берёз.

Предан Цезарь и продан Иосиф.

Небо гордо и шумно, как Рим…

И кустов золотистые осы

Превращаются в каменный дым.

Я читаю твой почерк смертельный,

Этот прочерк между двух дат,

Этот брошенный вызов вселенной –

Дней твоих облетающий сад.

Ты не веришь в позорные числа,

Вокруг пальца весь мир обведя.

О, лишённая всякого смысла,

Помоги мне осмыслить тебя!



ПРОЗА



Евгений ЛОБАНОВ
Екатеринбург



МЕЛОДИЯ
Рассказ


...Едва заставила себя поднять веки. В полудреме ещё — прошаталась на кухню. За столом сидели мать, шестилетний Костик и годовалая Верочка.
— Обедаете? — поинтересовалась Лика и не дожидаясь ответа убрела в ванную.
Сквозь шум воды доносились до неё с кухни звуки передвигаемых на плите кастрюль и сковородок. Лика, пристроившись под душем, сначала сидела скорчившись. Мягкие струи обволакивали, ласкали, но не расслабляли, а наоборот — питали силой. Понемногу расправлялись округлые плечи. Оживала грудь. Привстав на коленках, Лика нырнула руками в струи, пытаясь пропитать каждый сантиметр тела растворённой в них силой. В шуме воды, словно в дожде, жила мелодия. Лика её ещё не понимала, ещё не могла поймать и заключить в ровные строчки нотного листа, но она уже не давала покоя, эта мелодия, она перетекла в Лику вместе с живительными струйками влаги и, сжавшись, поселилась в теле. Спряталась. Но где? В округлых покатых плечах? В почти французской груди, которую можно уместить в бокале? В бёдрах, похожих на мальчишечьи? ...Или в небольшом, судя по фигурке, сердце? ...В огромном сердце, когда-то вмещавшем в себя любовь ко всему миру.
Мелодии жили в Лике с детства. Почему они облюбовали её, а не Машу Сотник — вечно задумчивую соседку по лестничной клетке, наверное, знает лишь тот, кто наверху. Время от времени он вселял в Лику новую мелодию, которую тут же хотелось напеть. В шесть лет у Лики появился свой собственный учитель музыки, а потом и своё собственное пианино. Потом была музыкальная школа. Были конкурсы. Дипломы. Даже песни на радио. Была преподавательская работа. А потом...
Потом всё рухнуло. Рухнуло?.. Нет. Просто пошли пелёнки-распашонки (родился Костик). А когда сын слегка подрос, опять — пелёнки-распашонки (родилась Вера). Декретный отпуск растянулся почти на шесть лет.
...Устала? Нет! Как можно устать от собственных детей? Мелодии, жившие в них, входили в Лику, переполняли, выплёскивались и заставляли петь. Это можно было бы назвать счастьем...
...Если бы не отсутствие денег.
— Сергей-то когда на работу устроится?
Мама, похоже, устала задавать этот вопрос. Дочь молчала. Потому что не знала ответа.
Не знал его и сам Сергей. Лика так и не могла понять: не хочет муж устраиваться на работу или не может? Но, наверное, если бы хотел...
...Расстегнулся крючок ванной. Запахнувшаяся в халат и обнявшая себя руками Лика появилась на кухне. Костика и Верочки за столом уже не было.
— Есть-то будешь? — поинтересовалась мама, подходя к плите и трогая пальцами сковородку. — Второй раз греть придётся...
«Меня бы кто согрел...» — подумала Лика. Скоро опять на работу. На всю ночь. На каждую ночь. С пяти вечера до пяти утра. «Опять — голые распаренные мужики с берёзовыми листьями на потных спинах...» Лика не жаловалась. Она просто констатировала факт.
— У Сергея-то как с работой? — после долгого молчания снова спросила мать.
— Да вчера только ходил устраиваться. Завтра должен ехать...
— Куда?
— В Реж...
— Далеко же...
— Ну, не знаю, как договорятся... Может, пока там будет жить...
Мама вздохнула и, видимо, задумавшись, положила в Ликину тарелку не две, а три котлеты.
— Ну ма-ам, мне этого много...
— Ешь! Вон какая худая... Все ребра наружу...

* * *

Кушетку в её «рабочей» комнатёшке поставили спустя неделю. Теперь можно прилечь и вытянуть ноги. Не поспишь, так хоть ноги вытянуть... Прикрыть глаза. На её двери — табличка: «Администратор». На деле — «подай-принеси».
Народ валил в сауну валом. Уже к двум часам закончились простыни. Потоп не прекращался. Лились рекой водка и пиво. В воздухе висел мат.
Мелодия, которую напели утром струи воды, спряталась. Совсем. Ей здесь плохо. Лике тоже плохо. Но её спасало то, что она хотела спать. Почти всегда.
Она гладила уже использованные, но не слишком запачканные простыни и думала, что сегодня днём снова не удастся выспаться, потому что нужно отнести в мастерскую «поплывшие» в весенней распутице сапоги.
Кто-то молотился в соседнюю дверь. Должно быть, снова заклинило.
Выключила утюг. Вышла в коридор. Из-за двери доносилось натужное сопение. Лика повернула ручку, открыла дверь... Мимо пролетели четыре пьяных «братана» и матерясь, сложились штабелем на стоявший напротив стол, выясняя попутно, кто же всё-таки выбил дверь. «Весело», — подумала Лика, глядя на торчащую перед ней задницу с прилипшим к ней зелёным листочком.
К пяти часам утра сил перестало хватать. В последние полчаса Лика спасалась только фотографией детей. Фотография мужа в её потрепанном портмоне отсутствовала.

...В звуке хлюпающих сапог тоже чувствовалась мелодия. Она была ещё менее уловимой, чем жившая в струях душа. Чем та, что свернулась, спряталась где-то внутри Лики.
Мелодии жили во многих вещах, явлениях и людях: в старом, ещё бабушкином комоде, устало выдыхавшем, когда кто-нибудь из домашних раскрывал его дверцы и выдвигал ящики; в распустившейся на окне чайной розе; в трамвайных звонках (в каждом — своя). В муже тоже когда-то была мелодия... Куда она делась теперь — спряталась или потерялась, Лика понять не могла.
Съёжившаяся от виденного в сауне мелодия перекатилась комочком поближе к сердцу. Усталая Лика этого почти не заметила. Она поняла, где живёт мелодия, спустя полчаса, в ванной, когда от живительных струй распрямилось тело, и мелодия тоже распрямилась, запульсировала под сердцем. Она была ещё робкая и несмелая, эта мелодия, но Лика чувствовала: без этой мелодии ей не жить.
Муж ещё спал. Лика посмотрела на приоткрытый храпящий рот и вышла из комнаты. Подошла к Верочкиной кроватке, поправила одеяло и долго сидела рядом, пока не почувствовала, что глаза слипаются...

* * *

Мужики, накачавшиеся водкой и пивом, решили «догнаться» девочками. Они заявились к Лике в «администраторскую» — почти голые, мокрые, с листьями по всему телу (Лика подумала, что скоро возненавидит берёзы), и один из «братанов», подпирая косяк двери, заявил:
— Шлюх вызови!
— Родные мои, — отозвалась Лика. — Где ж вы раньше-то были? Они все только что уехали. Где я их вам сейчас найду?..
Лика наступала, она шла напролом: нельзя показывать свою слабость.
— Ищи! — бросил тот, что подпирал косяк. — Ты администратор, ты и ищи. А не то сама ответишь...
— Идите, — сказала Лика. — Я решу ваш вопрос...
На мгновение возникли в памяти лица первых её выпускников — счастливые и напоённые каждое — своей мелодией. Мелькнули — всего на секунду, и — растаяли, словно осознав неуместность свою здесь, в затерянной на окраине города сауне.
Лика сняла телефонную трубку...
Спустя две минуты вышла в коридор. Два бритых «братана» держали третьего — крепкого, слюнявого, повторявшего пьяно и тупо:
— Хочу! Сейчас хочу!
Он стоял посреди коридора в чём мать родила и всё порывался идти на улицу — искать шлюх. Стараясь не смотреть на него, Лика сказала:
— Я их вызвала. Скоро приедут.
Думала — успокоятся. И правда — успокоились. Правда, тот, что твердил «хочу!» и порывался идти на улицу за проститутками, потребовал непременно рыжую. Лика вместе с прибывшей на вызов Машкой после долгих поисков рыжуху ему предоставили.
Девочки ушли в предбанник. Лика — к себе. Мат и стоны слышались даже через стену.
Лика сидела на кушетке, вытянув ноги. Сил, чтобы закрыть руками небольшие точёные ушки, не было. Лика представила, как точно так же, вытянув ноги, сидит муж. На диване с газетой. Или уткнувшись в телевизор. Мелодия съёжилась до размеров песчинки.
Минут через десять дверь «администраторской» распахнулась. На пороге стоял совершенно голый мужик — тот, что требовал рыжуху.
— Обломов, — ещё не успев сориентироваться и думая о вытянувшем ноги муже, сказала Лика.
— Во! — подтвердил мужик. — И я говорю — полный облом! Я кончить не могу...
Он не жаловался. Он возмущался. Даже, скорее, возникал.
— А я при чём, родной? — тут же отреагировала Лика.
— Что за сервис, ...! Шлюхи с мобильниками! Он пищит в самый ответственный момент...
Пристроившаяся под сердцем мелодия уменьшилась до размеров атома. Она ничего не видела и не слышала. И потому Лика заявила:
— А я-то при чём? Я, что ли, должна тебе помочь? Выключи мобильник. И свой, и её. Какие проблемы?..
Мужик выдал тираду трехэтажным и повернулся к двери. К его заднице прилип ненавистный берёзовый листок.
...К трём часам наконец угомонились. Девочки уехали. Исчезли. Вместе с ними исчезла и горячая вода. Лика почти уже ничего не соображала, но автоматически, — на подсознании, — набрала в чан холодную воду и сунула в него кипятильник...

...Спустя два часа Лика вышла из «парилки» в жизнь. Думалось о детях... о маме... О муже не думалось. Под сердцем завозилась, развернулась, устремилась навстречу весенним запахам... солнцу... грядущему лету — лохматая спросонья мелодия. Она оказалась весёлой, игривой, удивительно живой. Мелодия заполнила всё Ликино существо. Ей захотелось бегать, прыгать по лужам — несмотря на разваливающиеся сапоги; улыбаться всему миру, и этому незнакомому пока ещё парню, идущему ей навстречу... Захотелось любить. Захотелось — жить.



Елена ВАХНЕНКО
Днепропетровск



ЛУННАЯ ГРЕЗА


Он сидел у раскрытого окна и задумчиво смотрел на призрачный пейзаж. В долгие лунные ночи всё кажется таким смутным, непостоянным, словно вот-вот рассеется, исчезнет… А впрочем, оно и вправду исчезнет, стоит прийти утру. Эти деревья будут уже просто деревьями, а не исполинскими образами, напоминающими иногда согбенного человека, а порою кажущиеся просто своеобразной задумкой художника-абстракциониста. Не будет этих притягательных ночных звуков, издаваемых кем-то или чем-то, что оживает ночью. Утром всё станет слишком реальным, всё обретёт свои контуры и очертания. В этом тоже есть своя прелесть, но для него, для поэта, куда притягательнее серебристый холодный свет луны, отражающийся на спокойной глади озера в виде искристой дорожки. И к тому же днём не приходит Она – Лунная грёза…
Иногда его спрашивают, откуда берётся в его стихах эта музыка, навеивающая мысли о хрустальном звоне водопада, о чём-то спокойном и вечном? Где он в этой беспокойной жизни отыскивает вдохновение, где находит мелодии для своих стихов? «Наверное, вы слушаете классическую музыку?» – интересуются поклонники и просто любопытные. А он лишь молча улыбается в ответ и только пожимает плечами – мол, сам не знаю.
А он знает. Но кто ему поверит, расскажи он, что в эти прекрасные лунные и такие ясные ночи, когда благоухает сирень или что-то тихо шепчет опадающая на землю осенняя листва, или безмолвно кружат волнистые снежинки за окном, – кто поверит, что в такие дивные и редкие ночи он просто садится к окну и смотрит вдаль?
И потом, когда звуки природы начинают потихоньку завладевать им, откуда-то из лунного света возникает прекрасное видение, словно тающая дымка. Может быть, это просто так отражается свет, что возникает чувство, будто само Вдохновение спускается с небес? Лунная грёза… Он сам придумал Ей это имя, наверное, оттого, что Она так легка и воздушна, как мерцающий и бледный отблеск луны…
Лунная грёза появляется неслышно и внезапно слабо искрящимся облаком света. И сколько он ни пытался, так и не смог подобрать слов, чтобы описать её. Зыбкое, тающее видение, туманный образ девушки – хрупкой, длинноволосой, в каком-то обволакивающем одеянии до пят… Появляясь, грёза медленно приближалась к его окну в неком диковинном танце, и в лунном свете не так легко было различить её плавные движения. И сколько ни пытался он дождаться того момента, когда Она приблизится к его окну, всё равно внезапно засыпал, и наутро, пробудившись у раскрытого окна, с удивлением и досадой смотрел на залитый ярким солнечным светом сад и невольно спрашивал себя: а не приснилось ли это?
А даже если и приснилось – не всё ли равно? Какая разница, если в мыслях теперь кружит что-то неуловимое, и так хочется взять лист бумаги и начать писать… А потом с нетерпением ждать новой лунной и такой ясной ночи…




ЛЯГУШАТНИК



Анна ЛУКАШЕВА
Донецк


ПОДРУЖКИ

Купила конфеты

корова Мумушка.
Сегодня к ней в гости

приходит подружка.
Смешная подружка

корова Бодушка
Живёт далеко,

за рекой на опушке.
Всю зиму они не встречались

друг с дружкой,
Мумушка с Бодушкой,

Бодушка с Мумушкой.
И вот они вместе

на целое лето.
И ждёт их лужайка,

и ждут их конфеты.

ХРЮШКА

Как-то раз у хрюшки
Разболелись ушки.
Хрюшка горько плачет,
Не визжит, не скачет.
К ней приехал доктор,
Ушки полечил,
Выписал лекарство,
После говорил:
- Нужно каждой хрюшке,
Чтоб вот так не ныть,
Вечером и утром
Ушки с мылом мыть.

БОЛТЛИВЫЙ ЕЖ

У нас под яблоней в саду
Живёт болтливый ёж.
Но только, что он говорит,
Никак не разберёшь.

Вчера с утра ему сказал:
«Какой прекрасный мир!»
А он в ответ одно и тож –
Фыр-фыр, фыр-фыр, фыр-фыр.

И целый день –

фыр-фыр, фыр-фыр,
Ведёт он разговор.
Домой от этой болтовни
Сбежал мой друг Егор.

Устали бабушка и дед,
Родных бросает в дрожь.
А папа с мамой говорят, -
Ёж на меня похож.

ПЕС

Всю ночь соседский рыжий пёс
Проплакал под окошком.
А утром я ему принёс
Пирог. Конфет немножко.

Он съел, и я спросил потом –
Чего так плакал горько.
Он завилял своим хвостом
И мне ответил только:

«Малыш, меня зовут Дружок,
но не с кем мне дружить,
а очень грустно одному
на белом свете жить».




ИРОНИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ



Виктор ШЕНДРИК
Артемовск


СТИХИ СО СНОСКАМИ

* * *
Испарились юность и мечты,
Истрепались белые перчатки
В этом крае вечной мерзоты*.
* Ни ошибки здесь, ни опечатки.

* * *
От друзей теперь
не ждать мне ласки.
Как смотреть в их честные глаза
Кавалеру ордена подвязки*?
* В смысле том,
что с водкой подвязал.

* * *
Не искал я счастья для людей,
Ни в каком геройстве не замечен,
Но зато я с виду – Прометей*.
* Правда, если видеть только печень.

* * *
Как будто скрежетнул засов,
И к воле вольной нет возврата.
Сижу безвылазно в СИЗО*.
* Читай: семейный изолятор.

* * *
Вам к лицу эти взгляды грозные
И в сужденьях резон и смелость,
Как и вся болезнь ваша звёздная*
* Или проще: озвезденелость.