Ковчег, 2007, выпуск четвертый

«КОВЧЕГ»
выпуск четвертый, 2007
(№ 12)


Уважаемые господа!
Подготовлен к выходу в свет очередной выпуск журнала (№12, 2007, 68 стр.)

Авторы выпуска:


А
Агафонова
Б
Беда, Белозерский, Александр Белоус, Бессонов, Бондарь, Боровец, Булгакова, Буратынская В
Воротняк
Г
Главацкий, Грязов
Д
Деркач, Дробот, Дунев
З
Зозуля
И
Игонин
К
Качмарский, Квитницкая, Квитницкая-Рыжова, Кисловская, Корсунская, Кузичев, Кулаковская, Кулешин
Л
Лобанов, Лукашева
М
Мельник
Н
Назаров, Некрасовская
О
Овсяников, Осенний, Островский
П
Петрова, Петрусевичуте, Подлесная, Пугачев, Пузевская, Пятак
С
Семенченко, Сеничкина, Спектор, Сусуев
Т
Товберг, Томина, Торхов
Ц
Царев
Ш
Шестаков, Шип, Шпак
Щ
Щербаков


ПОЭЗИЯ

Василь ДРОБОТ
Киев

* * *
Стихи угадывают завтра,
Но не подробно, а слегка
И – как на фото, где внезапно
Вдруг шевельнулись облака,
И занялись в костре поленья,
И опрозрачнились цвета,
И появилось изумленье
В углах проявленного рта.
В стихах всё – так же: те же лица,
И тот же нерв в душе болит,
Но слово в строчке шевелится
И мир окрестный шевелит,
И речи логика живая
В природу каплет, как заря,
Возможно, рта не открывая
И ничего не говоря…

Владимир СПЕКТОР
Луганск

* * *
Приспособиться и быть, как все,
Не как белая ворона,
Мчаться не по встречной полосе,
Не на красный, - на зелёный.

Приспособиться, как дождь к зиме,
Или как снежинка к лету.
Привыкать, как свет к полночной тьме,
Даже, если нету света.

Привыкать к тому, что из мечты
Вырастают новые загадки,
Что режим набора высоты
Горький в той же мере, что и сладкий.

Евгений ЗОЗУЛЯ
Боярка

БУДНИ

Да что вы – я почти не плачу.

А жалоб и в помине нет.

Ещё надеюсь на удачу,

А вот на чудо – больше нет.

Живу давно не на развилке.

Торю тропинку, да свою.

Сдаю бутылки на бутылку.

Спешу к друзьям. Бегу в семью.

Как у любого человека?

Есть всё и нету ничего –

Таков и я в начале века,

На склоне века своего.

Алексей КУЛЕШИН
Москва

* * *
Божий промысел – жить в синеве,

Растекаться туманом в траве,

Плыть соринкою в полой воде,

Быть слезинкою в малой беде.

Божий промысел – трели сверчка

И крещенье почти к сорока,

Ледяное похмелье зим,

Две гвоздики – крест сороковин.

Божий промысел – нож наточить,

Древо жизни неспешно щепить,

Чтобы щепки в горниле Твоём

Полыхнули небесным огнём...

Александр БЕЛОУС
Харьков

* * *
Простыми словами про лес предосенний

не скажешь, как глотку свою ни дери.
Уж запах распадных витает явлений,

на ветках цветные зажглись фонари.

Здесь бархатно-жёлтый, там яростно-красный,

зелёный же, в общем, пока – фаворит.
Лес вроде бы летний, но что-то угасло,

былой безмятежный утратило ритм.

Долбит ещё дятел, но треск оптимиста

замедлен прощальной волшбой бытия.
Здесь листик упал, там орешек скатился,

и птицы собрáлись в чужие края.

Поёт родничок баловливым бельчатам

про длинную зиму студёной водой:
«Чините дублёнки, сапожки, перчатки,

припасы припрячьте в лабаз дупляной».

Дожди обложные готовят вторженье,

в чащобах кряхтят умудрённые пни…
Простыми словами восславим Успенье

в последние тёплые летние дни!

Виктория ШПАК
Киев

* * *
Что ж, мой царь, я закроюсь в темнице.
Пусть порвётся заветная нить…
Суламифь не дано быть царицей,
Но служанкой ей тоже не быть.

Я для роз родилась, не для терний,
Я с кулисой расстаться хочу.
А пока за желанье быть первой
Я вторыми ролями плачу.

Ты мне, знамо, помочь не захочешь:
Дело царское повелевать.
Ты ведь занят, наверное, очень, -
Потому ты и царь мой, и тать…

Евгений ПУГАЧЕВ
Ровно

* * *
Не уйти от упавшей печали
и мечту не изжить до конца.
Поманившее в самом начале
и поныне стоит у крыльца.

Но давно уж, прогнивши, ступени
мхом и плесенью поросли,
и причудливо-странные тени
подсознание оплели.

Снятся сны, что желаннее яви, –
фантастические миры,
где мы действуем, хоть не вправе
изменить повороты игры.

Поутру – то ли счастья осколки,
то ли горя, но сердцу светло,
словно тайны задетой обмолвки
на ступени крыльца намело.

Сергей ШИП
Житомир

ПЛАСТИК

Живём в интерьерах из пластика,
Из пластика пьём и едим.
По «ящику» смотрим «ужастику»,
И редко живём до седин.

И мысли, и сущность, и пластика
Пропитаны пластиком всласть.
И вот уже люди из пластика,
Как зомби, блуждают средь нас.

А время стирает всё ластиком
На ломких страницах судьбы.
Лишь броские розы из пластика
Ложатся на наши гробы.

Андрей ГРЯЗОВ
Киев

* * *
Бывает скучно и уныло,
Вокруг, внyтри – всё пустота.
И нет желания и сипы
Тревожить девcтвенность листа.

Зачем привычка и морока
Чуть что – тревожить чистый лист,
Когда легко и одиноко
Ты сам спокоен, светел, чист.

Не надо слов самообмана.
Чтобы расплакаться опять –
Искать царапину, не рану,
И слёзы в пасту добавлять.

Зачем, кому всё это надо?
Что это – долг, работа, честь?
Нет... это повод чувcтву, взгляду,
Где пустота, сказать – здесь есть.

Здесь всё – не надо торопиться,
Ты не прошёл ещё пyти.
Пробелы, пропуски в страницах
Ты должен вспомнить и найти.

Найти ответы на вопросы,
Искать вопросы на ответ.
Слова неясны, безголосы,
Пока, быть может, и не те.

...Не суета, не легковернocть
В тебе тревожат тишину.
Всегда обманчива поверхность –
Не угадаешь глубину.

И потому ты ищешь чувства,
И мысль, и слово... первый сруб,
Ещё дaлёкий до искусства,
Как до симфоний – шорох губ.

И потому, не зная точно,
Что от себя ещё ты ждёшь,
Миг бестелесно и бессрочно
Ты ощущаешь и живёшь.

Миг бытия – как росчерк птицы,
Когда ты веришь, чуть дыша –
Вот эти, главные, страницы
Заполнит разум и душа.

Сергей НАЗАРОВ
Ровно

БАБЬЕ ЛЕТО

Небосвод голубой-голубой,
И земля добрым полднем прогрета.
Осень нас обручила с тобой
Паутинкою бабьего лета.

В чистом воздухе пух-серебро
Тихо тянется с дымчатых веток,
Будто всю теплоту и добро
Нам сентябрь отдаёт напоследок.

Зарядят обложные дожди
И длинна будет ночь до рассвета –
Ты не рви же её, обожди,
Эту ниточку бабьего лета.

Оксана БОРОВЕЦ
Киев

* * *
Троллейбус, что в этом сердце,
Снова идёт по маршруту:
Одна неисправна дверца,
Колёса не переобуты.

Но ждут его пассажиры,
Сбиваясь, слетаясь в стайки.
И едут от мира к миру
Троллейбусные Незнайки.

Звеня проводами резво,
Откроется удивленно.
И падают люди в кресла –
Как падает осень в клёны.

Он едет, бежит троллейбус.
Он смотрит в измятый список
Размеренных, скучных рейсов,
Как путь по часам расписан.

В депо – из депо. И снова
Друзей обгоняет ловко.
Но очень боится слова:
Конечная остановка.

Игорь ЩЕРБАКОВ
Артемовск

* * *
Ночь, словно чёрная вода,

вагон качала,

и одинокая звезда

в окне скучала.

Скользили тени по стеклу,

скользили капли,

и у дороги на ветру

деревья зябли.

Лежала мрачная луна

на лапах сосен,

в квадрате тёмного окна

стояла осень.

И ночь, как чёрная вода,

вагон качала,

и в ней тонули без следа

вокзалы, люди, города,

лишь одинокая звезда

звала к причалу.

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

Держит жизнь всегда в напряжении –

то винцом угостит, то свинцом.
Соответствует ли отражению

ваше истинное лицо?

Дирижёр поправляет букли,

наступает время и вот

на подмостки выходит кукла,

а на ниточках – кукловод.

Тише, занавес открывается,

убавляется в лампах накал…
Это действие называется
Королевство Кривых Зеркал.

Владимир БЕЛОЗЕРСКИЙ
Житомир

* * *
В муравейнике жил отважный
И отчаянный муравей.
Вот, решил муравей однажды
Потягаться с судьбой своей.

Муравьишке вдруг стало тошно,
Ненавистно любить толпу.
Вместо паруса взял он пёрышко,
Вместо лодочки – скорлупу.

Прошептал он: «Отныне, братцы,
Я не ваш – вообще ничей!»
По травинке зашёл на шканцы,
И унёс муравья ручей.

Моросили дожди сквозь сито
Непогожим осенним днём,
В муравейнике были сыты
И молились, но не о нём…

Валентин ОВСЯНИКОВ
Артемовск

* * *
Всё надоело: город, суета…
Уехать бы куда-нибудь подальше.
Туда, где нету повседневной фальши
И тишина непуганно-чиста.

Где сброшу озабоченность с лица
И буду бредить молодым рассветом.
И вновь почувствовав себя поэтом,
Лечить отважусь чёрствые сердца…

Павел БЕССОНОВ
Мариуполь

МОЙ МАРИУПОЛЬ

В старых улочках, временем суженых,
На проспектах бетонных, в проплешинах,
Ты базаришь корявым суржиком
И в загаженном море плещешься.

У тебя есть свои поклонники,
Чтоб найти их не надобно рыскать.
Но покойны твои лишь покойники
На кладбище, на Старокрымском.

Не в обиду тебе будет сказано.
Не Европа ты, даже не Азия…
Только жизнь моя крепко связана
И с красой твоей и с безобразием.

Геннадий СЕМЕНЧЕНКО
Киев

* * *
Не защищён.
На мне иголок нет.
Я не могу стать шариком колючим.
Не подпускал бы близко даже тучи,
Которые мне заслоняют свет.
И кто-то, задавая мне вопрос,
Не рылся бы в душе моей с изнанки,
Я стал бы несъедобным, как поганки,
И не боялся взбалмошенных ос.
А, может, мудрым стал, как старожил,
Иголки б не топорщил на параде,
Я аккуратно их бы уложил
И всем, кто добрый,
Дал себя погладить.

Людмила НЕКРАСОВСКАЯ
Днепропетровск

* * *
Душа опять болеет осенью,
И никуда уже не деться
От неба с утомлённой просинью,
Что расплеснулась возле сердца,
От этого слегка печального
Чарующего листопада
И прожигающе-прощального
Тобой подаренного взгляда.

ЛИСТОПАД

Во влажном мареве рассвета,
Что расплескался впереди,
Где сквозь дуршлаг озябших веток
Густые цедятся дожди,
Листвы прощальный выдох пылок.
И чудится: случайно тронь –
Сусальным золотом прожилок
Вмиг оцарапаешь ладонь.
Под слоем тёплой позолоты
(Щекой прижмись и оцени!)
Природы тонкая работа,
Что гениальности сродни.
И доктор, осени подвластный,
Рецепты пишет всем подряд:
«Миг красоты.
Три капли счастья.
Стакан рассвета.
Листопад».

Борис ОСЕННИЙ
Одесса

* * *
Что останется после меня?
Только горы бумажные, горы...
Словно пепел былого огня.
Рифмы, мысли, с собой разговоры.
Их прочесть никому недосуг,
всем важна их среда обитанья,
каждый пилит исправно свой сук
и решает вопрос пропитанья.
Ничего, что забудут потом.
Но крутись, чтоб сейчас не забыли,
и верти, как собака, хвостом,
и фуршетов лови изобилье...
Сам себя половчей презентуй –
словно вправду ты ценный подарок.
Свет софитов – так жарок, так ярок!
А не нравится – раны бинтуй,
в одиночество бросься, как в Лету.
Без раздумия. Вниз головой!
Ни привета не жди, ни ответа.
Что за гений – покуда живой?
Ну а мёртвый – тем паче не нужен.
Хочешь – пишешь, а то – не пиши...
Так зачем же я с рифмами дружен?
Это всё, говорят, для души?
Мы, наверное, странные маги, –
воплотим свои души в бумаге.
В руки взял, полистаешь, шурша –
и услышишь, что шепчет душа...

Сергей ДУНЕВ
Житомир

ПОСТМОДЕРНИСТЫ

В стихи уходим от стихий.
Окопы роем между строчек.
Строчим без запятых и точек,
В запале слепы и глухи.

Захвачен нами Интернет,
Газеты, «толстые» журналы.
Того глядишь, войдём в анналы,
Как говорят, на красный свет.

Широк и шумен наш парад.
Неистребимы нигилисты!
Вокруг, как стреляные гильзы,
Лишь мысли мёртвые лежат…

Геннадий СУСУЕВ
Луганск

* * *
Каким гениальным фовистом
Разбросаны эти картины?
Смешны откровенья Матисса
Пред веточкой робкой рябины.

В лучах заходящего солнца,
Внезапной охвачен тоской,
Усталым, немым барбизонцем,
Что вылез из нор мастерской,

Стыдясь своих чувств непослушных,
Гляжу сквозь кристаллики слёз.
И кажется глупым, ненужным
Тот Гамлета вечный вопрос.

Юлия МЕЛЬНИК
Одесса

СОСНА

Мне ночью снился запах хвои –

Зелёный, тёмный и густой,

Как будто мир вдруг стал сосною

И закачался надо мной.

Не новогоднею пеструхой

В счастливых блёстках и фольге,

А одинокою старухой

На толстой, жилистой ноге.

Внизу ужом струилось время,

Смола стекала из-под век,

Гнездились птицы, а на темя

Ложился шапочкою снег.

Метель, бранясь, вонзала копья

Своих языческих ветров.

Сосна глядела исподлобья,

И грела тихою любовью

Личинок жизни под корой.

Ирина КУЛАКОВСКАЯ
Чернигов

* * *
Между нами стихи, стихи –
Снегопад метрической чуши.
Одиозны, цветны, сухи
Зёрна истин в буквенной гуще.

Признаюсь тебе, что вчера
Проиграла в тире и точки
И ушла приручать ветра
В мегаполис промокшей кочки.

И была…была Мариной.
И по-бабьи, и по-волчьи
Рвала злой, бессонной льдиной
Чёрный парус белой ночи.

Пирамиды, сфинксы, пальмы –
Зябнут тени на стене.
Нет, не медь, не листья – псальмы
Город в душу бросил мне.

Междометья между трухи.
И петли ветвей – зяпятые.
Между нами стихи, стихи –
Между нами орды Батыя.

Светлана СЕНИЧКИНА
Луганск

* * *
Писать стихи лишь потому, что нужно –
Как это, право, лживо и нелепо!
Фальшиво восхвалять любовь и дружбу,
Цветы весны и солнечное лето,
Чтобы заполнить было чем страницы
Той книги, что когда-то станет явью,
Когда ночами ничего не снится,
Когда стихов иссяк источник тайный.

Олег БОНДАРЬ
Харьков

* * *

Матери

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
И слезы янтарём
С подсвечника текут,
И образ над огнём
Таинственный витает:
Прищурю я глаза –
Виденья оживут.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Снежинок хоровод
Над мёрзлою землёй.
В дрожащем огоньке
Внезапно возникает
И трепетно живёт
Прекрасный образ твой.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Холодный ветер мне
Доносит дым с полей.
И в пламени свечи
Неслышно догорает
Надежды фитилёк,
Как нить судьбы моей.

Передо мной горит свеча,
Горит и тает...
Мгновения бегут,
И вот её уж нет.
Закрою я глаза,
Но, нет, не исчезает,
Он лишь со мной умрёт
Моей надежды свет.

Юлия ПЕТРУСЕВИЧУТЕ
Одесса

* * *
Здравствуй, Муза!

Помнишь, ты смеялась,

Ничего на свете не боялась,

Помнишь, ты со мной играла в прятки

И ходила к морю босиком?

Помнишь, ты любила без оглядки,

И швыряла мне в глаза песком?

И носила медную сережку?

Где твои насмешки, босоножка,

Что глядишь, как будто ждёшь беды?

Там ещё видны твои следы,

Там ещё протоптана дорожка –

У солёной пасмурной воды,

И не поздно вызвать неотложку…

ПРОЗА

Елена КИСЛОВСКАЯ
Дружковка

«С Рождеством!»
или Обыкновенное чудо
рассказ

Вагон поезда потряхивало и раскачивало, колёса выстукивали: «то тут, то там», в промёрзшем окне исчезала и появлялась луна, словно играя с поездом в догонялки. Мне не спалось. Настроение было препакостнейшее: я катастрофически не успевала приехать домой на Рождество, как обещала.
Серёжка и Денька, мои вредные, но любимые пацаны, наверняка все глаза проглядели и замучили бабушку расспросами.
Впереди меня ждала пересадка с поезда на электричку, да ещё при условии, что поезд поспевал вовремя.
Два попутчика мирно похрапывали на верхних полках купе, а вот соседа с нижней полки, парня лет двадцати семи, видно, тоже что-то беспокоило: он долго ворочался, а потом вышел в коридор и стоял у окна, вглядываясь в пролетающие огоньки. В купе становилось душно. Я поняла, что уснуть вряд ли удастся, и тоже решила выйти в коридор.
– Не спится? – на меня участливо смотрели серые внимательные глаза.
– Да, мысли разные не оставляют в покое, – призналась я.
– Меня вот тоже. А вы в гости или домой?
– Домой.
– А я в гости, – он перевёл взгляд на окно и как-то обречённо вздохнул.
– Не очень весело вы это сказали,– осторожно поинтересовалась я.
– Так иногда бывает, – услышала в ответ. – И по-другому, к сожалению, уже никогда не будет.
Дорожные разговоры обычно располагают попутчиков к откровенности, может, потому, что случайному человеку выплеснуть наболевшее легче, чем любому знакомому: рассказал и забыл, словно груз сбросил с плеч. Так и я услышала от соседа по купе историю, которую он наверняка доверил бы очень немногим.
…Витахе крупно повезло, так повезло, как везёт, наверное, один раз в жизни, – на тротуаре возле магазина он нашёл бумажник. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никому до него нет дела, Витаха поднял находку, вороватым движением сунул за пазуху и помчался по улице, оскальзываясь на подмёрзших лужицах. Пробежав квартала два, он, запыхавшись, остановился в переулке, освещаемом одним-единственным фонарём, и, наконец, решился заглянуть в кожаное нутро бумажника. Сердечко маленького бомжа, в свои девять лет не знавшего, что такое есть досыта, забилось радостно-отчаянно: стольких зелёных бумажек, на каждую из которых можно было бы жить целый месяц, он не видел никогда.
Чувство щенячьей радости очень быстро сменилось испугом: в самом деле, кому объяснишь, где ты это взял, и главное – как и на что можно потратить такие деньжищи?
Ну, найди Витаха десять или двадцать, или даже пятьдесят гривен, он бы накупил пирожков, конфет, жвачек, напитков, разделил бы всё это добро с такими же бродяжками, как и он сам, и был бы счастлив. А тут-то что делать? На совет взрослых рассчитывать не приходилось. Пьющей матери Витаха был неинтересен с самого рождения, а за последние три года он и домой-то почти не наведывался, – обматерят, побьют – в подвале и канализационном люке гораздо привычнее с такими же бродяжками, как сам. Но деньги (и какие деньги!) были в руках и требовали применения. Где-то там, на освещённых улицах, хорошо одетые весёлые люди выбирали к Рождеству подарки, а потом торопились домой, в уют и тепло, к нарядным ёлкам. У Витахи этого не было никогда. Новогодние застолья дома он вспоминал с ужасом: они всегда заканчивались скандалами и драками. Его, четырёхлетнего малыша, однажды напоили водкой и ржали, когда он, пошатываясь, натыкался то на стул, то на кровать, а потом его рвало в коридоре.
Бомжонка охватило неутолимое желание стать причастным к празднику, ощутить себя другим, всемогущим и уверенным, начинающим новую, успешную жизнь.
Витаха критически оглядел замызганную курточку, драные джинсы, покрытые пятнами, видавшие виды кроссовки и решил: «Оденусь, как мужик на витрине – куплю костюм, дубленку, ботинки, а потом с пацанами в кафе пойдем, мороженого поедим». Из всех ослепительно сверкающих магазинов мальчишка выбрал самый, как ему показалось, дорогой и уверенно шагнул в бесшумно раздвинувшуюся дверь. От обилия света он на мгновение зажмурился.
– Тебе чего, мальчик? – привел его в себя вопрос продавщицы.
– А я, это, – Витаха шмыгнул носом, – одеться хочу.
– Дима, – обратилась продавщица к охраннику, – проводи клиента.
Витаха почувствовал, что его настойчиво подталкивают к выходу.
– У меня деньги есть, я заплатить могу! – пытался он сопротивляться. Пинок – и бомжонок оказался на улице.
«У-у-у, сволочи! – злые слёзы защипали глаза и скатились по грязным щекам. – Я вас, уродов, заставлю меня обслужить!» Витаха вынул из бумажника зеленоватую банкноту и вновь шагнул в магазин.
– Вот,– он положил деньги на прилавок.– Дайте мне костюм.
Наманикюренные пальчики с интересом повертели купюру.
– Дима, – прозвучал тот же бесстрастно-вежливый голос.– Вызывай милицию.
Этого Витаха допустить никак не мог. Выскочив из магазина на тротуар, он инстинктивно почувствовал, что здесь ему не место, и нырнул в темноту, на задворки, где всё было обжитым и привычным. Праздник не удавался. Холодало, и Витаха решил зайти погреться в кафе, правда, на этот раз он выбрал одну из тех забегаловок, куда редко заглядывала феше-небельная публика.
– Мне, это, картошку, четыре сосиски и чай, – мальчишка протянул кассирше купюру.
Та удивлённо вздёрнула брови и сказала:
– Садись, кушай, сдачу тебе позже принесут.
Когда Витаха уплетал очередную сосиску, над его ухом раздался голос, от которого мурашки побежали по коже, и кусок застрял в горле.
– Приятного аппетита, пацан,– за столик подсел Хорь – местный авторитет, с которым предпочитали не сталкиваться бомжи, алкоголики, проститутки и мелочь вроде Витахи, – себе дороже: отнимет последнее, а то и ножичком пырнёт просто так, ради забавы.
– Так чо, говорят, бабки у тебя завелись? – Хорь рассматривал Витаху с таким брезгливым вниманием, как таракана на столешнице.– Делиться будем?
– Я с пацанами поделюсь, – буркнул Витаха, упрямо нагнув голову.
– Ну, лады. С пацанами, так с пацанами.
Хорь исчез так же неожиданно, как и появился. Витаха облегчённо вздохнул, явно не ожидая подобного исхода, доел сосиску, запил чаем, взял у кассирши сдачу и, разомлевший от сытной еды, вышел из кафе. «Сейчас накуплю в киоске «Сникерсов», сигарет, «Кока-колы», и будет у нас настоящее Рождество»,– эти блаженные мысли прервал страшный удар по голове, от которого бомжонок упал ничком на промёрзшую землю. Его били ещё долго, даже без злобы, а как-то лениво-старательно, затем обшарили карманы и бросили у палисадника одного из старых двухэтажных домов.
Мороз усиливался. Витаха очнулся и, ощущая дикую боль в истерзанном теле, пополз к слабоосвещённому подъезду – туда, где были люди, где его могли найти.
…Очнулся он в скромно обставленной комнате в чистой постели.
– Ну як ти, дитинко?– над ним склонилась пожилая женщина с совершенно седыми волосами.
– Ничего, прошептал Витаха распухшими губами, и снова провалился в какую-то чёрную дыру без звуков и мыслей.
Баба Поля, так звали его спасительницу, выходила Витаху, но он, едва встав на ноги, ушёл от неё, – может, не верил в добро, а, может, привычка бродяжничать оказалась сильнее. Потом опять вернулся и уже остался с бабушкой, как стал её называть, до самой её смерти.
– Бабушка Поля умерла на Рождество, когда мне уже было девятнадцать лет,– закончил рассказ собеседник. – Она помогла мне устроиться на завод, уговорила поступить в техникум и всё твердила: «Вчися, Вітасику, бо долю загубити легко, а людиною залишатись важче». Если можно назвать мою встречу с ней чудом, то она стала моим ангелом-хранителем на всю жизнь. Сейчас я живу в России, работаю на крупном металлургическом комбинате, женился, родился сын. Толковый парень, я им горжусь. Вот только не сразу смог он понять, почему ни одно Рождество отец с ним не проводил, а всегда уезжал в далёкий украинский город, где у него никого не осталось. А я ездил к бабушке Поле. Меня не будет – попрошу ездить сына, а он пусть попросит моих внуков. Должна бабушка Поля знать, что я её не забываю.
Мой попутчик помолчал и добавил:
– А вы ложитесь спать. Завтра праздник, и всё у вас будет хорошо.
Уснула я на удивление быстро и, засыпая, словно услышала наяву: «Спи спокійно, дитинко!»
Утром моего ночного собеседника в купе не оказалось. На откидном столике лежал листок с надписью: «С Рождеством!»



Александр ИГОНИН
Житомир

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ
рассказ

Людям, далеким от авиации и небес, читать не рекомендуется.

Я многого не помню. Фарид говорит, что той жизни просто не было. Я спрашиваю его: «Помнишь железный порт? Натали?» Он матерится, выплёвывает в пепельницу жвачку и отворачивается.
– Всё хорошо, Фарид. Просто мы не умерли вовремя, теперь живём и сами удивляемся...
– Помнишь вечера у Натали? Дым коромыслом. Курят все. Разговоры ни о чём. Сверкающие эмблемы авиации флота. Огромное количество коньяка. Пьяных нет. Есть настоящие мужчины и шикарные женщины. Есть счастливые, и не очень. Есть Натали...
– М-м-да-а... Музыка, в которой тонет сознание, и из холодных пучин души вырываются...
– Из холодных пучин?
Я молчу... Ты помнишь, сколько нам лет? И я тоже...

* * *
«Боже, как же я хочу быть с тобой. Где угодно: в лесу, в пустыне, на улице жить, только с тобой».
– 245 - предварительный, борт включён!
Ты прав, друг, этого не было, этого просто не могло быть.
«Завтра у нас праздник. Ты сможешь посмотреть наш самолёт. Всех будут пускать».
Стоит открыть глаза и всё исчезает: приборная доска, в которую упираешься руками на взлёте, - самолёт прыгает на стыках бетонных плит и вместе с ним – стрелки всех приборов. Фотография Натали планирует вниз, падает на стол, где под плексом впаяны таблицы никому не нужных поправок, летит дальше, скрываясь за обшарпанным бомбоприцелом.
– Штурман, ты спишь?
– С вами уснёшь, пожалуй!
– Приготовиться к выключению двигателей!
Самолет зачехляют. Из открытого люка доносится заунывная песнь гироскопов. Огни сигарет за хвостом, разговоры ни о чём...
– Борт 44. Пожар, внимание на табло!
– Борт 44... Заткните же пасть этому ящику!
Открыть глаза. Всё исчезает... Этого не было… не было... не было... Закрыть...
– Я не могу жить без тебя!
– Банально!
– Я не могу жить. Без тебя.
– Банально.
Но это же, правда! Только вот, кто был рядом с ней, Фарид? Ты или я? Не помню... Если это было, то где же следы той жизни? Детские вещи, игрушки, фотографии, наконец? Потерялись? Фантазия... Я боюсь открывать альбом. Можно ли увидеть фотографии жизни, которой не было?

* * *
«Товарищи летчики! Запишите информацию. Катастрофа самолёта ИЛ-76. Экипаж подполковника Виталия Додуха. Ночь, сложные метеоусловия. Полевой аэродром Ардакан. Ошибка в установке давления на барометрическом высотомере. Высота по приборам в момент столкновения с землей - 210 метров. Экипаж и находившаяся на борту группа спасателей, перебрасываемая в район землетрясения, погибли...»

* * *
Я молчу... Собака, старая сучка - непременный атрибут любой лётной столовой, лениво помахивает хвостом у входа в зал. Где-то в недрах сонные официантки загружают на подносы дымящиеся отбивные.
– Пошла вон, сука! - собака с чувством собственного достоинства выходит в вестибюль. Я не пьян, но тушу сигарету в тарелке салата. В зале пусто. Странные ощущения. Их нужно заправить, накормить... Хочу спать...
– В 00.12 колёса в воздухе.
– Говорят, бабы, если трое суток на морозе, да ещё землетрясение - всем дают.
– Ты, сынок, сам уже через сутки дашь кому угодно.
– «Вышка» в Ардакане цела?
– Ничего там целого нет, руководитель полётов в палатке сидит.
– Ну-ну...
Такой ночи этим летом ещё не было. Натали после любви. Бело-голубой халат. Записка: «Есть горячая вода. Попробуй меня разбудить. Покурим и вообще...»
– Двадцать пять шесть тридцать семь – взлёт!
– Разрешаю. Привет Ардакану! Счастливого пути, ребята!

* * *
...Этого тоже не было. Я часто думаю о том, что же было, а, Фарид? Быть может, спустя несколько мгновений растворятся и этот кабинет, и пепельница с прилипшей жвачкой, да и сами воспоминания о жизни, которой… не было? Закурим, Фарид? «И если есть в кармане пачка сигарет» - помнишь?

* * *
«Товарищи лётчики! Запишите информацию. Катастрофа самолета ТУ-16. Экипаж майора Фарида Хакимова. День. Простые метеоусловия...»

* * *
– Папа! Папа! Расскажи мне сказку!
– Сказку? Жила-была на свете маленькая собачка, и был у неё друг – маленький самолётик...



ЛЯГУШАТНИК

Владимир ШЕСТАКОВ
Кременчуг

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Что за странный этикет:
Мыши съели «китикэт»…
И теперь мурлыка злой
Не пускает их домой!

Игорь ЦАРЕВ
Москва

ЩЕНОК

Взяли белых ниток горстку.

Взяли чёрных ниток горстку.

Хорошо перемешали

И сказали: «Это шёрстка!»

Из шкатулочки достали

Белой тряпки, чёрной тряпки,

Туго в трубочки скатали

И сказали: «Это лапки!»

Мимолётно разрешили

Самый каверзный вопрос.
Крепко пуговку пришили

И решили: «Это нос!»

Этот нос не знает сноса.

Путь дальнейший очень прост.

Где-то прямо против носа

Надо присобачить хвост.

Дело кончила игла.

Поднялся весёлый лай.

Замечательный щенок

Закружился возле ног.

Людмила БУРАТЫНСКАЯ

Донецк

ЧАСЫ ИДУТ

За чаем бабушка вздыхает:
«Как быстро время убегает».
Сестра звонка от друга ждёт:
«Как время медленно ползёт».
Я на часы смотрю: «Да нет –
Висят спокойно на стене.
Ни ножек нет у них, ни брюшка –
Не убегают, не ползут,
Ну почему, скажи, кукушка,
Все говорят «часы идут»?

Ольга БЕДА
Харьков

* * *
А у нашей Даши горе –
Постоянно тапки в ссоре!
И сейчас – на левой ножке
Правый тапочек сидит.
Он обиделся немножко,
На соседа не глядит.
И сидит на ножке правой
Левый тапочек упрямый.
Отвернулись друг от дружки.
Кто же их опять подружит?
Снимет тапочки Дашутка,
Скажет: - Это что за шутки?
Тапки рядышком поставит,
Помириться их заставит:
- Друг на дружку посмотрите
И не ссорьтесь, а дружите!

ЛИТПАРОДИИ

Олег БОНДАРЬ
Харьков

КОГДА ЕГО ПОВОЛОКЛИ В КОТЕЛ

Когда меня поволокут в котёл
С кипящею смолою преисподней
Я буду так же славить слабый пол,
Как неустанно делаю сегодня.

Виктор Шендрик

Намедни был звонок из рая в ад,
И после обязательных моментов
Всевышний вызвал чёрта на доклад
«Дела новопреставленных клиентов».

По большинству вопрос решился вмиг –
Без паспортов, свидетельств, справок, метрик.
Но сложный казус сам собой возник,
Когда открыли дело «Виктор Шендрик».

Господь изрёк: «Так славил женщин он,
Так их любил без всяких исключений,
Что райской долей будет поощрён.
Он – мой клиент, вне всяческих сомнений!»

Нечистый не подумал уступать.
Он, не смутясь, не мудрствуя ни мало,
Стал Витькины грехи перечислять:
На три котла смолы их набежало.

Полдня на пререкания убив,
Господь с нечистым отложили справки.
Решили: укрепить наш коллектив,
Зачислив Шендрика
в два места на полставки.

В раю: эксперт-знаток повадок дам
И мастер излагать все мысли в рифму.
В аду: наставник старший по рогам
И консультант отращиванья нимбов.

Игорь ЩЕРБАКОВ
Артемовск

* * *

Мне 36 и я уже за гранью.
Но верую, по-прежнему, в стихи,
И в то, что Бог – не батюшка во храме,
И в то, что смерть не кара за грехи.

Мне 36 и я влюблен и молод.
И наплевать на сплетни за спиной.
Люблю гореть, а после – жажду холод.
Мне 36. Я остаюсь собой!

Сергей Шип

Я заглянул за грань – темно и жутко.
Не лучше был и вид со стороны:
мешки, морщины, под кроватью «утка»,

ни кошки, ни собаки, ни жены.

Паук в красиво заплетённой раме.
С жужжаньем муха бьётся о стекло.
Конечно, Бог – не батюшка во храме,

но ведь и я – поэт, а не трепло.

Я всё ещё влюблён, хоть и не молод.
И утром тянет не в сортир, а в даль.
Люблю гореть, а после – жажду холод:

пишу роман «Как закалялась сталь».

Не сплетни за спиной меня погубят.
Мне рано в храм, замаливать грехи,

и женщины меня покамест любят

не только за хорошие стихи!

Сергей ДУНЕВ
Житомир

И ЭТО ВСЕ О НЕЙ

Я в детстве в садик не ходил…

Любить тебя без памяти и каяться –

Вот жребий мой, вот все, что я умею…

Игорь Живагин

Поэтом стать мечтал я с детства.

Когда ещё и в садик не ходил,

Девчонку, что гуляла по соседству,

Я, помнится, без памяти любил.

Тогда поклялся
под грибком в песочке,

В носу гоняясь пальцем за «козой»,

Что все стихи – вплоть до последней точки –

Я посвящу девчонке той.

Как видите, сдержал я обещанье.

Года прошли – я признанный поэт.

Любая вещь из моего собрания –

Стихи о ней. И большего там нет.